Это вовсе не значит, что певица — чужак — была очень экономной, аккуратной в обращении с деньгами. Совсем нет! Но все-таки, когда у нее появлялись деньги, она не бежала в ресторан объедаться лангустами или устрицами, она покупала стэик вместо курицы’ А остальное складывала в копилку. Платить за квартиру. Фаби же месяцами не платила. Видимо, потому, что жила в своей квартире уже очень давно, хозяева ее знали и доверяли. Певица же с приближением дня платы трясущимися руками открывала свинью-копилку по нескольку раз в день и пересчитывала сложенные вчетверо бумажки. Когда их не хватало, молилась Дьяволу: «Пусть придет какой-нибудь маленький арабчонок в кабак и даст мне пятьсот, как раз не хватает, а, Люциферчик?!»

— Он все-таки очень дикий, твой кот. Ты должна дать ему больше свободы!

Певица запускает Фаби в квартиру и торопливо закрывает дверь, которую уже сторожит кот. Фаби таки похожа сейчас на венгерскую девушку. Лицо в овале платка, ярко-черные глаза блестят. Она не красит ресницы, но о них нельзя сказать «лысые», как о глазах Врагини. О Врагине Фаби знает и смеется над певицей, крутя пальцами у виска. У Фаби кулек с жареными каштанами. И Машка вспоминает свою маму и ее рассказы о Париже, в котором едят жареные каштаны. Певица так никогда и не попробовала жареных каштанов.

— Ну что, ты опять сидишь дома и страдаешь? Бедная я, бедная… — смеется Фаби, закуривая немецкую сигарету НВ.

Певица убирает разбросанные листы в папку. Фаби ей нравится тем, что она не типичная француженка-куколка. Ж.Э.Алье назвал ее пропавшим, потерянным мальчиком. На мальчика она, впрочем, похожа только короткой стрижкой. Но, видимо, энергию и характер было принято считать чем-то мальчишечьим среди французов. Может, в Фаби действительно есть венгерская кровь… Кот лезет за жалюзи в шкаф, и певица кричит ему по-русски: «Пума, нельзя!»

— Конечно, он такой дикий из-за твоего голоса!

— Неправда. У него просто нарушен режим, — оправдывается Машка, а кот пустился в бег по кругу, цепляясь когтями за ковер. — Из-за моего голоса, я как-то думала, я не смогла бы нянчить своего маленького ребеночка Он бы умер от страха.

— А как же бэби тигров, львов, крокодилов?! Бэби всегда знают голос мамы!

Машка уже представила себя с маленьким кроко-диленком на руках. Пока она одевается, Фаби слушает песню группы «Крэдит».

— Если бы у меня были деньги, я бы сделала с тобой клип. Я бы вас обязательно записала.

— У тех, у кого они уже есть, такого желания почему-то не возникает. Я до сих пор не пойму, как устроен этот бизнес. У кого бы я не спросила, никому ни нравится Ванесса Паради’ Но она в Тор пятьдесят. Она везде и всюду’ Кому же она нравится?!

— Э-э, не забывай, что те, у кого ты спрашиваешь, необычные люди Как я, а? — Фаби принимает позу.

Вероятно, она вполне могла бы быть такой «подключенной» девочкой из литературно-журналистского, связанного (конечно!) с видео, круга. Но с певицей она расслаблена. Не играет. Потому что Машка просто-напросто не принимает к себе их, а когда они начинают англицировать, говорит: «Full of shit! Go, take a walk…», — не добавляя «on the wilde side»[46], потому что все равно дальше не понимают, да и про эту самую «дикую сторону улицы» они знают только из книжек.

— Пойдем к моему другу в бар. Он дает мне кредит Выпьем хорошего вина. Но немного, немного… — приподнимает Фаби пальчик с миниатюрным ноготком.

— На днях меня опять обозвали трансвеститом! — певица надевает шляпу, встав перед зеркалом бразильского пэдэ; кривое это зеркало удлиняет.

Фаби, как и полагается современной женщине, снимает на видео. Одна из сценок в ее фильме о Париже была основана на историях певицы, которую принимают за трансвестита. Машка не скрывала, а считала, что, наоборот, — надо использовать народный юмор и смекалку в творчестве! И если у людей, глядя на нее, возникают ассоциации с травести, надо развить этот сюжет! Сценка не была отснята, потому что Машка сломала ногу. «Хромоножка Лавальер! — писал Машке поэт из Нью-Йорка. — Остается ждать, какой Людовик тебя выебет». Поэт был жутким эрудитом из Ленинграда шестидесятых годов. Значит, уже из Питера. Жил в нью-йоркском, а точнее, бруклинском подвале, все время находясь в горизонтальном положении, аббревиатировал свое имя тремя К, из чего и получался Ку-Клукс-Кланом. Другой поэт из Кельна требовал фото Машки со сломанной ногой в обнаженном виде. Кстати, именно разговаривая с ним по телефону, Машка и сломала ногу. На нее упал радиатор. Тот самый, на котором она сушит трусики и колготки, вызывая удивление Фаби. Но певице жалко бросать свое белье в сушилку-барабан и, как японские и русские девушки, она стирает его вручную и сушит, развешивая по комнате.

Они не идут на Сен-Дени, а проходят всего Святого Спасителя. В начале XVIII века в каком-то отеле на этой улице жил алхимик Виначчио, производящий золото. Сейчас здесь живет Ральф, который не производит, а тратит золото папы Давая возможность Фаби снимать свои фильмы на видео, купленное за счет папы Ральфа. Певица часто видит его, идущего как во сне. Может, он и на drugs[47]. Он плывет как сомнамбула, никого и ничего не видя, и певица не мешает ему, наблюдая издалека, думая: «Пусть себе плывет в своем мире». Ральф приятель дружка Фаби. Тьерри. Задиристого молодого человека, одногодки певицы. Чем-то на певицу похожего — вздорно-вспыльчивым характером, нетерпимостью, неуживчивостью и хлопаньем двери. «Ну их на хуй, бастарды!» — хлопает он дверью «Актюэля». «Ну их на хуй, буржуа!» — Тьерри талантливый журналист, не желающий принимать условия конформистского взрослого мира…

Сен-Совёр узенькая, и в ней всегда стоит какой-нибудь автобус с кучей привезенной одежды для оптового магазина. В дверях химчистки всегда стоит ее владелец, испортивший певице бархатные брюки «Криции»! Он, вероятно, не знает, что это такое. Так же он испортил костюмчик «Кензо». Больше певица не ходит в его химчистку, как не ходит ни в какую, потому что французская химчистка — это обман, они просто держат вашу одежду несколько дней, а потом отдают вам ее, и вы еще платите — за хранение, что ли?! Певица все-таки улыбается химчистке — она обнаружила дефекты, принеся одежду домой, и бежать устраивать скандал ей было лень, стыдно, и потом, она не умела — обязательно наговорила бы какого-нибудь мэр-да[48]. Подружки проходят Сен-Совёр, и певица представляет, как здесь останавливалась карета дюка Орлеанского, банкира Ван дер Хульца, поставляющего Виначчио монеты… Впрочем, они, наверное, останавливали кареты за углом, потому что Людовик XIV установил слежку, и «лютенант-женераль» Арженсон стоял, видимо, в подворотне напротив отеля, Сейчас в подворотне стоит проститутка в блестящем плаще, с грудями наизнанку. Она ходит, как большая, откормленная для «foie gras»[49], гусыня. И груди ее, как отмороженные щеки младенца, торчат между лацканами плаща.