– Валентинер! Что бы ты там сейчас себе ни думал, сначала посмотри на это, а потом думай снова!

Скотт протянул мне свой смартфон. Он примерно в пятьдесят три раза дороже моего, и на нем проигрывался ролик с YouTube, снятый дрожащей рукой на мобильник, – Скотт только что просмотрел его. И не только он, а еще два с половиной миллиона человек. Назывался ролик «A Real Hero» – «Настоящий герой».

Мужчина плыл по Темзе. Снимавший приблизил картинку, и стало видно, как этот человек нырнул и спустя некоторое время появился на поверхности с каким-то мокрым свертком в руках. Только когда мужчина добрался до берега, стало ясно, что он вытащил девочку. Он донес ребенка до Хаммерсмитского моста. Камера дернулась, когда мужчина подошел ближе и сказал: «Вы только снимали или все-таки додумались позвать на помощь?»

Четырьмя секундами позже мужчину сбивает машина.

Ролик обрывается.

Тот мужчина – мой отец.

– Твой отец – крутой чувак, – сухо прокомментировал Скотт. – Тебе нужно сказать ему об этом как-нибудь.

Свет, счастье, которые так внезапно пронзили мое сердце, наполнив его теплотой и симпатией, померкли после слов Скотта.

Горячее желание рассказать вот этому живому отцу все, о чем я думал, рассказать ему о том, кто я, обернулось отчаянием, когда я подумал о неподвижно лежащем человеке, в которого он превратился. Неподвижном и отстраненном от этого мира.

Я медленно вытащил разрешение, которое мама не хотела подписывать, и показал Скотту фото ее кредитки, обратную сторону которой, с подписью, я тайком сфотографировал утром. Просто на всякий случай. Я не собирался использовать ее.

До этого самого момента. До этого ролика.

– Получится?

– Пф, – фыркнул Скотт, забрал у меня мобильник, разрешение и вытащил ручку.

Итак, сегодня утром я натер глаза песком и разыграл перед учительницей французского, мадам Люпьон, приступ аллергии. Потом с дико красными, чешущимися и слезящимися глазами я отправился в Веллингтонскую больницу.

В метро на меня никто не обратил внимания. В лондонской подземке не принято разговаривать, и никто здесь ни на кого не смотрит. Все ведут себя так, будто едут в полном одиночестве, даже если их лицом впечатывают в подмышку рядом стоящего человека. Воздух там, в принципе, в семьдесят три раза хуже, чем на поверхности.

Шейла Уолкер тоже не обратила ни малейшего внимания на мои глаза. Они горят.

Доктор Сол как раз приклеивает бумажку на стену комнаты ожидания в интенсивной терапии. На ней написано: «Это неврологическая клиника, а не клуб по интересам, поэтому пейте чай тихо и не разговаривайте».

Я стараюсь проскользнуть мимо Бога незамеченным.

– Стоять, Валентинер. Что с глазами? – громко спрашивает он не оборачиваясь. Он аккуратно закрепляет последний уголок объявления. У него сильные руки и пальцы никогда не дрожат.

– У меня, это, аллергия, сэр.

– Неужели? У меня тоже. На обманщиков, Валентинер.

– Может быть, это из-за… песка? – предположил я осторожно и на всякий случай добавил подобострастное «сэр».

Бог обернулся ко мне. Один глаз у него голубой, а другой – зеленый. Правый голубой – холодный, левый зеленый – теплый. Глазами этого викинга с золотистой бородой смотрят на меня два разных человека.

– Песок, значит. Понятно. У тебя такой вид, будто ты спал, уткнувшись лицом в ящик с песком. Ослепнуть хочешь? Нет? Слышал что-нибудь о нейронавигации?

– Нет, сэр, – мямлю я в ответ.

– Тогда пойдем, – бурчит он и ведет меня за собой, в демонстрационный зал этажом выше, где стоит магнитно-резонансный томограф. Позволь представить – Монстр, – говорит доктор Сол. – Функциональный магнитно-резонансный томограф, измеряет активность головного мозга. Чертова махина обошлась нам в два миллиона фунтов и считается английским телепатом. Она такая хитрая, что мы ее почти не понимаем.

Он указывает мне на стул и командует:

– Садись! Запрокинь голову и смотри вверх!

Потом закапывает мне в глаза какие-то капли, которые уменьшают жжение.

Я вдруг совершенно четко осознаю, что Бог очень часто чувствует себя одиноким. Доктор Сол гасит свет и включает проектор. Вся стена в один миг начинает пестреть снимками головного мозга. Темнота явно идет на пользу моим глазам.

Доктор Сол медленно, почти лаская, проводит рукой по изображениям на стене.

– Вот тут невероятная аневризма, которую мы устраним. Мы войдем через бедренную артерию и будем продвигаться до самой аневризмы. А теперь посмотри-ка сюда – основательная гемангиобластома, устроилась тут, как горошина в стручке.

Его голос меняется, когда он проводит пальцами по контурам головного мозга, которые проецируются на стену. От черного – к светло-зеленому и розовому. Бог любит мозги.

– Тебе доводилось заглядывать кому-нибудь в душу, Валентинер?

Он переключается на микроскопический снимок головного мозга.

– Это оба полушария, ракурс со стороны спинного мозга и шейного отдела, представь, что ты начинаешь с затылка, поднимаешься по тоннелю мозгового ствола до самого конца и заглядываешь сквозь мозжечок в центр головного мозга. В центр всего человеческого.