Прислушивающийся с видимым напряжением австралиец решительно замотал головой:

– Утконос пугать – нет. Не надо. Данджер… опасность. Ядовитый спур… как сказать русски?

– Шпора, – перевел Ломаев и гулко икнул.

– Йес, ядовитый шпора на задний нога. Пугать – не надо. Только самый глупый человек. Умный – не пугать.

– Ясно, – кивнул Непрухин, тщетно пытаясь побороть икоту. – А они – ик! – крякают?

– Ноу. Зачем?

– Ну как зачем? – удивился Непрухин. – Утконосы все-таки. Были бы дятлоносы – долбили бы что-нибудь. А так должны крякать. Скажешь, нет?

Шеклтон долго думал.

– Должны, – согласился он наконец. – Но не крякают.

– Ты на Непрухина внимания не обращай, – сказал Шеклтону Ломаев. – Ему утконосов подавай, или бушменский язык выучить, или еще чего. Лет сорок назад из него получился бы нормальный романтик с горящими глазами.

– А сейчас? – заплетающимся языком спросил Шеклтон. – Кто есть сейчас получился?

– А сейчас – Непрухин. И этим все сказано.

– Так почему они не крякают? – упрямо спросил Непрухин.

– Ты стебешься или правда глупый? – поинтересовался Ломаев.

– Догадайся.

– А вот выкину тебя наружу, чтоб гостей не изводил, – побродишь ты там, ежик в тумане… поищешь утконосов.

– И у тебя юмор на нуле, – тяжко вздохнул Непрухин. – Убийца. Ничего же не видно. Заплутаю и замерзну, что тогда?

– Похороним. Только ты не замерзнешь. Спорим?

– Это почему?

– Потому что спирт при минус двадцати не замерзает. Сколько ты в себя влил?

– Шуточки у тебя… – обиженно пробурчал Непрухин.

Ломаев замолчал. Оба знали, что во время прошлой зимовки во время внезапно начавшейся пурги в двух шагах от станции насмерть замерз нетрезвый дизелист. Отошел по малой нужде…

– Извини.

– Ладно, проехали. Давай-ка еще выпьем по чуть-чуть. За утконосов.

– Опять? – задвигал бородой Ломаев.

– Ну как… Мы все-таки немного ближе к ним стали, нет?

– Чуть-чуть ближе, кажется, – подумав, согласился Ломаев. – Только с другой стороны. А за утконосов твоих я пить не стану, сам пей. Давай-ка лучше еще раз за Антарктиду-матушку, светлая ей память, и за зимовку несостоявшуюся… Помянем! Налей!

– Почему помянем? – спросил Шеклтон, мучительно пытаясь не уронить голову на стол, однако с готовностью подставил кружку. – Уай? Почему рашен званый обед?

– По кочану, – угрюмо сказал Ломаев. – Выпьем.

Забыв, что нельзя, чокнулись. Выпили.

– Ты что, не слышал, что за столом Жбаночкин сказал? – с усилием ворочая непослушным языком, спросил Непрухин. – Э! Андрюха, ты куда?

Опираясь на стол, Эндрю Макинтош мучительно тщился подняться с табурета, имея сильный крен на правый борт. («Щас улетит», – определил Непрухин.) Через секунду бортовой крен австралийского магнитолога сменился глубоким дифферентом на корму, и жертва русского гостеприимства, попятившись, наткнулась на дощатую стену, по коей и сползла на пол, задрав тощие колени выше головы на манер паука-сенокосца.

Немедленно вслед за тем австралиец уронил голову на грудь и продолжил мирный сон.

– Готов, – с пьяной улыбкой констатировал Непрухин.

– Ну, хоть не под стол нырнул, – рассудительно заметил Ломаев. – Не трогай его, пусть отдыхает.

– Почему поминки? – повторил вопрос настырный Шеклтон.

Непрухин сражался с непослушным лицом, пытаясь состроить кривую ухмылку.

– Ты хочешь сказать, что наша работа будет продолжена, так? Ты, наверное, хочешь еще сказать, что работы в связи с переездом континента на новое место у нас э… о чем это я? Да! Работы у нас будет даже больше, чем раньше, и… это… она станет еще интереснее? Так? А вот хрен нам всем! Одно дело околополюсный район, на фиг никому, кроме нас, не нужный, и совсем другое э-э… Тихий океан. Купол когда-нибудь растает, а под ним, сам понимаешь, нетронутые ископаемые, бери да вывози. Лакомый кусочек. Да если бы только ископаемые! – Непрухину все же удалось состроить ухмылку. – Тут э… много чего, кроме ископаемых. Ничейной территорией Антарктиде уже не быть, зуб даю. Сколько лет продержится Вашингтонский договор, как ты думаешь?

– Хватил – лет! – глухо, как в бочку, прогудел Ломаев. – Недель, а не лет. А то и дней. Вот увидишь, набросятся со всех сторон, как псы, и порвут Антарктиду на части. Всякая дрянь, какую и на карте-то не вдруг найдешь, начнет кричать, что у нее, мол, здесь исконные национальные интересы. Сверхдержавы – те кинутся в первую очередь. Тут такой клубок завяжется, что мало не будет. В лучшем случае мирно поделят кусок, в худшем перегрызутся между собой, и гран мерси, если не начнут войну. А нас – в шею, чтоб под ногами не путались. Что в Антарктиде есть научные станции, это хорошо, это готовые форпосты, только скоро их займут совсем другие люди. – Он насупился и, помолчав, добавил: – Вот так вот.

– Теперь понял? – сочувственно спросил Непрухин. – Хм. Странно, Ерема, что ты не слышал. Витька Жбаночкин об этом еще когда говорил…

– Он на другом конце стола сидел, – пояснил Ломаев. – А Витьке Типунов сразу велел заткнуться.

– Почему – в шею? – спросил Шеклтон, моргая непонимающими голубыми глазами.

– Почему да отчего… – Непрухин качнулся на табурете и затейливо выругался. – Ну ладно, кое-кто из нас поначалу будет нужен… как старожил, так сказать, как инструктор… У нас как-никак опыт, мы пока что э… представляем ценность. Скажи, Ерема, ты хочешь обучать коммандос ведению боевых действий в условиях купола, а?