— И дунул Волк еще раз, — мне снова приходится превратиться в пучеглазую жабу. — А домишке хоть бы хны. Набрал Волк много, много, много воздуха и … как дунул!

От моего выдоха слетает со стола бумажный кораблик, который мы собирались запустить в ванной, и падает на землю.

В этот момент как раз и открывается дверь, и на пороге восстает Теодор вместе со жмущейся позади него девушкой.

— Что здесь происходит? — гневно хмурит он брови, оглядывая нашу компанию.

— Па, — восклицает Гленн, тут же позабыв о каше, сказке и всем остальном.

Черты Эмерея в ту же секунду смягчаются и он, подойдя к малышу, подхватывает его на руки. Сет менее бурно выражает свой восторг, но по его лицу не сложно заметить, что он тоже скучал по отцу и рад его видеть. Это понимает и сам Теодор, другой рукой привлекая старшего к себе. Затем объятья достаются Зоуи. Я, понятное дело, удостаиваюсь лишь легкого кивка. И на том спасибо. И так буквально кожей чувствую, что граф недоволен моим присутствием в детской.

— А это ваша новая няня, мальчики, леди Сиселия, - представляет лэрд девицу.
– Она будет с вами, пока Илин не поправится.

Сет тут же хмурится, в точности как отец и складывает руки на груди.

— Я уже взрослый, — с обидой говорит он. — Мне няня не нужна. Это Гленну. Да и вообще, зачем она нам. Пускай будут Зоуи и Эва.

— Сет, — вздыхает Эмерей. — Но у Зоуи и так полно обязанностей. А Эва… Думаю, ей не очень интересно с вами возится.

В эту минуту мне настолько становится противно и обидно. Вот значит как. За меня он отвечает. Знает, что я чувствую…

— Это неправда. Эве с нами не скучно, — упрямо сжимает губы Сет.

Понимаю, что становлюсь яблоком раздора, между отцом и сыном, и от этого еще больнее. Такого я уж точно не желаю.

— Ладно, мальчики, вам уже пора спать, — поднимаюсь со своего стула и с улыбкой прощаюсь со всеми, чтоб не дать конфликту разгореться. — Спокойной ночи. Завтра увидимся.

На душе скребут кошки. Быстро выхожу за дверь, но все же успеваю услышать, как Теодор нахваливает скромняжку Сиселию.

У меня получается сделать всего лишь два шага по направлению к своим покоям, как тишину вечернего замка сокрушает громогласный рев.

— Эва-а-а-а! — захлебывается рыданиями Гленн. — Эва-а-а!

Прижимаюсь спиной к стене и плотно прикрываю глаза, заставляя себя оставаться на месте, хотя сердце рвется, как сумасшедшее, к плачущему ребенку. Надо бежать, скорее, чтобы не слышать.

— Эва-а-а-а! — жалобно зовет малыш, уже не плача, лишь тихо икая от слез. — Э-э-эва-а!

Этот зов, он просто выдирает мою душу из груди, сжимает болезненным спазмом горло, вынуждает до хруста стискивать зубы.

— Моя Эва!

— Что ты с ним сделала, — прямо напротив меня возникает граф. Его руки заключают меня в ловушку, упершись об стену с двух сторон от моей головы. — Зачем, Эва? Что за гнусная и подлая игра? Как можешь ты манипулировать чувствами детей? Думаешь, я хоть на минуту поверил, что ты все забыла? Думаешь, я прощу тебе то, что ты сделала?

Я смотрю на него широко открытыми глазами и не могу вымолвить и слова. Его лицо настолько близко, что я могу разглядеть золотистые лучики, расходящиеся от черного зрачка до края светло-карей радужки.

— Я-я-я! — от страха начинаю заикаться.

— Ты, Эва. Ты! — рычит мужчина. — Сначала предаешь меня, забираешь последний шанс у моего сына, а теперь втираешься к нам в доверие!

— Тео, я не… не знаю, — пытаюсь что-то сказать в свое оправдание, но меня перебивают.

— Эва, запомни! Я никогда не даю людям второго шанса…

Я слышу, как от страха кровь стучит прямо у меня в ушах. Он и, правда, жуткий. Жуткий, страшный медведь, который защищает свое потомство. Не знаю, что такого ужасного натворила Эванжелина, но разгребать последствия придется мне.

— Даю тебе две минуты, — чеканит Эмерей. — Глен хочет, чтоб ты была с ним. И ты будешь! Но если снова предашь, если снова вильнешь хвостом и передумаешь, я не знаю, что я с тобой сделаю… Но гарантирую, тебе это не понравится.

Сглатываю липкий комок страха, застрявший в горле, и медленно киваю. Этого оказывается достаточно, чтоб лэрд отпрянул от меня и, развернувшись, пошел обратно в детскую.

В носу предательски щиплет, делаю несколько глубоких вдохов через рот, чтобы успокоится. Обидно и несправедливо, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делала, но ведь слезами горю не поможешь. А начни я упираться и переубеждать графа, что я на самом деле ничего не помню, стало бы еще хуже. Давно известный факт — кто больше всего кричит, тот и виноват.

Пытаюсь унять разбушевавшиеся эмоции и нацепить на лицо маску умиротворенного спокойствия. Мальчикам уж точно не стоит видеть, как я расстроена. Вытираю ладонью одинокую слезинку, и считаю до пятидесяти. Этого точно должно хватить, чтобы привести нервы в порядок.