– Да ну. Боже. Попперсы?

– Я серьезно спрашиваю!

Джулиан подтянулся. Со лба у него свисал темный локон, отчего Чарли утверждал, что он выглядит как Супермен. («Или единорог», – добавлял Йель.) Он смахнул локон с глаз и надул губы. Джулиан был слишком безупречен, это точно. Уехав из Атланты, он подправил себе нос – для своей актерской карьеры – и Йель считал, что зря. Он предпочитал небезупречного Джулиана.

– Я серьезно отвечаю. Нет совершенно никакого смысла принимать попперсы на поминках.

– Но это же не похороны, это вечеринка. И это как… – Джулиан снова к нему прильнул, шепча заговорщицки на ухо. – Это как в том рассказе По, про красную смерть. Смерть где-то рядом, но мы намерены чудесно провести время.

– Джулиан, – Йель осушил кубу либре и сплюнул в бокал кусочек льда. – Рассказ не об этом. Там другой конец.

– Никогда не доделывал домашку.

Джулиан положил подбородок на плечо Йелю – он вечно так делал – и Йель всегда опасался, что Чарли их увидит в такой момент. Последние четыре года Йель старался убедить Чарли, что он не сбежит с кем-нибудь вроде Джулиана или Тедди Нэпплса, который сейчас рискованно перевесился через перила, оторвав ноги от пола, и звал друга внизу. (Тедди был таким маленьким, что если бы и свалился, кто-нибудь наверняка поймал бы его, но Йелю стало не по себе, и он отвел взгляд.) У Чарли не было причин для неуверенности, не считая того, что оба парня были красавчиками и любителями пофлиртовать. Не считая того, что Чарли никогда не чувствовал себя уверенно. Даже притом, что это Йель предложил им моногамные отношения, Чарли все время искал какой-то подвох. И он выбрал двух самых красивых мужчин в Чикаго, чтобы подпитывать свою тревожность. Йель стряхнул Джулиана с плеча, и тот отчалил, дурашливо улыбнувшись.

В помещении стало громче, звук рикошетил от верхних этажей, появлялось все больше людей. Двое смазливых, совсем молодых парней лавировали с подносами с кусочками киша и фаршированными грибами и яйцами. Йелю казалось странным, что еда не кубинская, под стать напиткам, но у Ричарда, вероятно, был один расклад на все вечеринки: открыть двери, открыть бар, нанять мальчиков с кишем.

В любом случае, это было бесконечно лучше, чем та странная и бесчестная вигилия прошлым вечером. В церкви приятно пахло ладаном, но в остальном там было мало такого, что одобрил бы Нико.

Чарли тогда сказал, что Нико до смерти не понравилось бы это, и, услышав себя, попытался рассмеяться.

Родители Нико осторожно пригласили любовника Нико на вигилию, сказав, что это «подходящее время для друзей отдать дань уважения». Имея в виду: не показывайся на главную мессу сегодня. Имея в виду: лучше не показывайся и на вигилию, но признай, что мы великодушны. Но Терренс пришел прошлым вечером, а с ним еще восемь друзей. В основном, чтобы быть рядом с Терренсом и поддержать Фиону, которая, как выяснилось, как раз и вынудила родителей написать приглашения; она им сказала, что, если они не пригласят друзей Нико, она встанет во время службы и объявит об этом во всеуслышание. Но все равно немало друзей отклонили приглашения. Эшер Гласс заявил, что он физически не сможет ступить ногой в католическую церковь. («Я стал бы орать про резинки [7] . Богом клянусь»).

Восемь друзей Нико сидели плечом к плечу на задней скамье, когорта пиджаков вокруг Терренса. Было бы лучше, если бы Терренс мог анонимно смешаться с толпой, но они и рассесться еще не успели, когда Йель услышал, как одна пожилая женщина говорит своему мужу: «Вон тот. Черный джентльмен в очках». Словно бы в церкви был другой черный парень, с идеальным зрением. Та женщина была не единственной, кто периодически оглядывался во время службы, движимый антропологическим интересом увидеть, когда же – если вообще – эта черная гомоособь начнет скулить.

Йель держал Чарли за руку, незаметно для других – не в знак нежных чувств, а потому, что Чарли испытывал аллергию в церквях: «Только увижу подколенники и гимтарии [8] , – говорил он, – и на мою шею опускаются пять тонн англиканской вины» [9] . Так что Йель украдкой потирал своим широким большим пальцем костлявый палец Чарли.

Родственники, вспоминая Нико, рассказывали истории только из его детства, словно он умер подростком. Одна история от его сдержанного, мертвенно-бледного отца, была хороша: Фиона, когда ей было семь, захотела двадцать центов, чтобы купить горсть конфет «Шведские рыбки» со стойки на кассе мини-маркета. Отец заметил, что она уже истратила карманные деньги. Фиона начала реветь. А Нико, которому было одиннадцать, уселся посреди прохода и пять минут выкручивал и тянул свой едва шатавшийся коренной зуб, пока не вырвал. Потекла кровь – и отец, который был ортодонтом, встревожился при виде обломанного корня выдранного зуба. Но Нико положил зуб в карман и сказал: «Зубная фея принесет сегодня ночью четвертак, так?» Доктор Маркус не посмел отказать в присутствии Фионы. «В таком случае, можешь мне одолжить до ее прихода?»

Толпа рассмеялась на это, и доктору Маркусу, наверно, можно было бы и не объяснять, что Нико сразу отдал деньги сестре и потом год ходил без зуба, пока не вырос постоянный.

Теперь Йель огляделся в поисках Терренса. Прошла минута, прежде чем он увидел его, сидевшего на середине лестницы, в таком плотном кольце друзей, что Йель решил подождать с общением. Вместо этого он взял с подноса мини-киш и протянул Терренсу через перила.

– Похоже, ты застрял! – сказал Йель.

Теренс проглотил киш и протянул руку, сказав:

– Подкармливай меня!

Фиона хотела провести родителей, подменив прах Нико пеплом из камина, и отдать настоящий Терренсу. Трудно было сказать, серьезно ли она говорила. Но Терренсу не досталось ни праха, ни пепла, только кот Нико, которого он взял себе, когда Нико первый раз лег в больницу. Семья дала ясно понять, что завтра, когда они будут разбирать вещи Нико, Терренса там не будет. Нико не оставил завещания. Его болезнь была такой внезапной и скоротечной – первые несколько дней у него было что-то вроде герпеса, а потом, через месяц, страшная лихорадка и умственное расстройство.