Арцеулов невесело усмехнулся. Первый раз за эти месяцы его назвали так, как когда-то в детстве. Первый и, наверное, последний…

С Ингваром он простился в тот же вечер, перед поездом, увозившим капитана в Бомбей. Оказывается, Косухин уже успел забежать к художнику, поблагодарить и заодно пригласить в революционную Россию. Правда, как сообщил не без усмешки Ингвар, красный командир посоветовал ему ехать не сразу, а чуток погодя, когда победивший пролетариат, покончив с контрреволюционной гидрой, будет готов к более полному восприятию картин художника. В РОСТА Степа поступать Николаю Константиновичу уже не советовал, то ли забыв, то ли передумав.

Перед тем как расстаться, Арцеулов достал сапфир и передал его Ингвару. Предваряя возражения, он заявил, что вовсе не собирается таким образом отблагодарить художника за его заботы о двух русских эмигрантах. Он передает камень для того, чтобы Николай Константинович мог продолжить свои гималайские экспедиции — и заодно рассказал услышанную от ювелира историю сапфира.

Ингвар долго разглядывал камень, и отблеск кристалла странно отражался в его глазах. Наконец, он покачал головой и вернул его капитану.

— Он будет вам нужнее, — заявил художник, не слушая протестов Ростислава. — Даже если бы вы просто ехали в эмиграцию, он бы не дал вам умереть с голоду. Но вы едете на фронт…

— И его закопают вместе со мною после первого же боя, — сухо отрезал капитан.

— Может быть, — спокойно согласился художник. — Но может случиться и так, что этот камень спасет вам жизнь. Ведь это же «Камень Спасения»…

— Вы верите в эту мистику?

— Ну, я же недаром увлекаюсь Востоком… Знаете, мне почему-то кажется, что тот, кто подарил камни — старый монах — знал, ЧТО именно отдает вам. Ведь благодаря им вы сумели прожить в чужой стране и теперь возвращаетесь на Родину. Не спешите расставаться с сапфиром, Ростислав Александрович. К тому же ваш друг оставил этот камень именно вам…

— Мой друг? — Арцеулов недоуменно поглядел на художника, с трудом соображая, что речь идет не о ком-нибудь, а о краснопузом Степе.

— Да, ваш друг. Который сам не свой от того, что вы едете, как он считает, на верную смерть. Не пренебрегайте его даром.

— Он сам рискует больше моего, — неожиданно для самого себя произнес Арцеулов. — Ему нельзя сейчас возвращаться в Россию!

— Как и вам, Ростислав Александрович. Лучше всего, если бы вы оба поработали вместе со мною. Ведь мы занимаемся куда более важным делом, чем та мерзость, которую вы зовете войной.

— «Красота спасет мир», — цитата прозвучала без особого почтения.

Художник грустно улыбнулся:

— Да, конечно, «эйне колонне марширен, битте колонне марширен…» Красота не спасет мир, вы правы. Но культура — это единственное, что может объединить людей. Все остальное лишь разделяет — политика, религия, экономика… Мне кажется, когда-то в Индии это понимали. Поэтому я здесь, я не в Париже или не в Таврии, хотя, поверьте, стреляю я недурственно. Жаль только вас, честных и умных — белых, красных и всех прочих цветов…

— Мы защищаем культуру, — возразил Арцеулов. — Ту самую культуру, которая должна спасти мир. Иначе господа комиссары доберутся и сюда…

— Защищаете… Культура не нужна мертвым, Ростислав Александрович. У мертвых другие интересы. У них — Шекар-Гомп… Боюсь, Око Силы еще напомнит о себе. И тогда действительно понадобятся защитники.

— Я готов, — кивнул Арцеулов. — И не один я…

— Дай-то Бог… Но, боюсь, слишком многих уже нет, а теперь и вы с вашим другом едете убивать. И дай-то Бог вам не встретиться на поле боя. А войско Лха Старшего Брата растет, и, может, через какое-то время господа комиссары, о которых вы изволили упомянуть, покажутся вам сущими агнцами по сравнению с теми, для кого они мостят дорогу…

Уезжал Ростислав с тяжелым сердцем. Вроде бы, он делал все правильно. Он выполнил приказ Адмирала. Он помог выручить Наташу Берг из логова упырей в Шекар-Гомпе. И теперь он, капитан русской армии, возвращается на последний клочок русской земли, чтобы встретить там свою судьбу. Он рассчитался почти со всеми долгами, даже умудрился дожить до собственного двадцатипятилетия — и отметить юбилей в компании краснопузого, который еще совсем недавно ловил его по всему Иркутску. Оставался лишь долг большевикам — и Арцеулов ехал в Таврию отдавать его…

Но что-то было не так. Уже ночью, когда экспресс, мягко покачиваясь на рельсах, подъезжал к Бомбею, Ростислав сообразил, что мешает ему. Тогда, в поезде Верховного, он, казалось, подумал обо всем. Но в те дни он не знал еще о Шекар-Гомпе, об Оке Силы, о Лха Старшем Барте. Он и сейчас не понимал почти ничего — но он что-то видел, что-то успел заметить. И если через несколько недель, месяцев или даже лет он упадет посреди белесой крымской степи, эти знания пропадут вместе с ним. А все остальные могут сообразить, что к чему, слишком поздно, когда то, что собирается сейчас среди заснеженных гор, обрушится с их вершин на весь мир.