Шрифт:
«Наташа-то на свободе!» — обрадовался Косухин и почти совершенно успокоился:
— Ага, попробуй! Между прочим, кто из нас предатель — еще разберутся. Революции, говорите, это нужно…
За дверью негромко переговаривались, затем вновь послышались шаги — кто-то уходил, кто-то остался. Очевидно, будут брать измором — значит, надо быть начеку. И тут он услыхал стон.
Стон доносился с порога, где неподвижно лежало страшное, изуродованное тело. То, что даже не напоминало человека, лежало в той же позе, но, кое-что изменилось. Мертвые белые глаза стали другими — обычными, человеческими, в них плавала боль…
— Браток… — голоса из изуродованной гортани было почти не разобрать. — Браток, где я?
— А… а кто ты? — выдавил из себя Косухин, на всякий случай держа меч наготове.
— Не помню, браток… Ранило… Я… у беляков?
— Да, — Степа сглотнул. — Вроде как в плену.
— Ах ты… — послышался стон, сменившийся хрипом. — Помираю, видать! Больно…
По неподвижному телу пробежала дрожь, ноги дернулись, в горле вновь захрипело. Косухин с ужасом глядел на то, что когда-то было человеком. Вновь вспомнилось странное, неузнаваемое лицо Феди Княжко…
— Вспомнил! — голос внезапно стал ясным, почти что человеческим. — Ты вот что, браток, передай… Передай товарищу Киквидзе…
Голос смолк, глаза стали закатываться, тело дернулось и застыло. Степа сидел, сжавшись в комок, боясь даже пошевелиться. Он помнил, кто такой товарищ Киквидзе. Легендарный командир 16-й стрелковой был смертельно ранен под Царицыным. Случилось это в январе 19-го, ровно год назад. Тот, кто пришел в себя в подземелье Шекар-Гомпа, числил своего комдива в живых. Если бы здесь лежал Федя Княжко, то он бы, наверное, спросил его, взят ли наконец Бугуруслан…
— Сволочи! — прошептал Степа, еще раз пожалев, что скорее всего не сумеет сообщить в Столицу обо всем этом. И это было обидно…
Рука полезла в карман за папиросами, но там оказалось пусто. Значит, и покурить не удастся… Косухин сел поудобнее, уменьшил мощность фонаря наполовину и стал ждать…
…Он думал, что услышит шаги, но голос прозвучал внезапно, как будто говоривший все время простоял за дверью:
— Степан Иванович! У вас нет настроения побеседовать?
Он уже слышал этот голос. Совсем недавно тот, кто желал пообщаться, уговаривал их с Наташей сдаться. Но Степа слыхал этот голос и раньше, и теперь вспомнил, где. Тогда этот голос не был столь спокоен и благодушен — на Челкеле, когда «Руководитель Проекта» передавал ему, Косухину, приказ Реввоенсовета. Но теперь Косухин понял, что слыхал этого человека и прежде. Правда, голос был немного другим, чуть измененным, да и выглядел говоривший совсем иначе, чем на Челкеле. Но Степа не мог ошибиться и принялся напрягать память, надеясь вспомнить…
— Вы не возражаете? — продолжал голос. — Тогда я войду. Выключите, пожалуйста, фонарь…
— Не-а! — встрепенулся Степа. — Я уж с вами беседовал, чердынь-калуга! Вы, кажись, на Реввоенсовет ссылались? Так пусть со мною кто-то из ихних говорит. Со здешними как-то нет охоты…
— Вас не устраивает товарищ Гольдин? Он же секретарь ЦК!
— Ага, — только и ответил Косухин, не желая вдаваться в подробности.
— Степан Иванович, знаете, я не люблю напрягать голос. Придется убедить вас иначе…
В ту же секунду фонарь погас. Степа вскочил с места — кто-то шагнул в камеру. Дверь при этом — Степа был уверен — и не думала открываться.
— Можете спрятать свой антиквариат, — голос звучал теперь совсем рядом. — Да-да, я о мече, который так напугал здешних товарищей. Архизабавно, правда? Я не стал их переубеждать — из педагогических соображений… Присядьте…
Тон говорившего был настолько властным, и, главное, голос показался таким знакомым, что Косухин покорно сел.
— Я хочу вступить в переговоры, Степан Иванович. И не потому, что вас нельзя отсюда выкурить. Это как раз очень просто, и для этого не надо ломать стены. Дело в другом…
Неизвестный замолчал. Между тем Степа лихорадочно пытался вспомнить, где слыхал этот голос. Но память не срабатывала, словно кто-то поставил непроходимую заслонку.
— Здешние товарищи воспринимают вас весьма неадекватно…
— Как?
— Принимают вас за какого-то духа-мстителя Шекар-Гомпа. Забавно, весьма забавно…
Похоже, это слово очень нравилось говорившему.
— Я опять-таки не стал никого разубеждать. В руках тех, кто здесь служит, имеется огромная сила. Вы, сами того не желая, послужите неплохой острасткой — чтоб не зазнавались. Вы хоть сами не считаете себя духом-мстителем?
Степа решил было не отвечать на провокационный вопрос, но не сдержался:
— А че? Все лучше, чем мертвяком ходячим из этого, чердынь, легендарного…
— Ну-ну! — подзадорил голос.
— А вы Гольдина как, выкапывали, или сам выбрался? А из людоедов у вас только Венцлав или другие найдутся? И собачки ваши…
— Собачки не понравились? — неизвестный хмыкнул, но тут же голос стал суровым и жестким. — Товарищ Косухин, как вы считаете, кто главный враг нашей Революции?
— Мировой капитал, — отбарабанил Степа, даже не сообразив, что время для политбеседы выбрано не самое подходящее.