– Почему ты его выливаешь? Неужели все так плохо?

– В каком-то смысле, да, - сказала она.
– По-моему, все стало плохо еще около восьми месяцев назад. Пора остановиться.

Позже я узнал, что моя мать некоторое время ходила к Анонимным Алкоголикам после того, как рассталась с Лиз, а потом решила, что ей это больше не нужно. («Старики ссут в потолок и стонут из-за выпивки, которую выпили тридцать лет назад», - сказала она). Но я не думаю, что она окончательно бросила пить, потому что раз или два мне показалось, что я чувствую запах вина в ее дыхании, когда она целовала меня на ночь. Может быть, после ужина с клиентом. Если она и держала бутылку в квартире, я никогда не знал, где она ее прятала (не то чтобы я очень старался). Что я знаю точно, так это то, что в последующие годы я никогда не видел ее пьяной и никогда не видел ее с похмелья. Для меня этого было достаточно.

20

После случившегося я долго не видел Лиз Даттон - год или чуть больше. Сначала я по ней скучал, но продолжалось это недолго. Когда данное чувство приходило, я просто напоминал себе, что она спала с моей мамой, и с большим удовольствием. Я все ждал, что у мамы появится новая подруга на ночь, но ее все не было и не было. Ну, вот совсем. Я спросил ее об этом однажды, и она ответила:

– Однажды сгорела, второй раз стесняюсь[60]. Главное, что у нас с тобой все в порядке.

Так и было. Благодаря Реджису Томасу - 27 недель в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» - и паре новых клиентов (одного из них подогнала Барбара Минс, которая к тому времени работала на полный рабочий день и, в конце концов, в 2017 году, получила табличку со своим именем на двери), агентство вернулось на твердую почву. А дядя Гарри вернулся в спецучреждение в Байонне (тоже учреждение, новое руководство), которое было небольшим, но все же лучше, чем последнее. Мама больше не злилась по утрам и накупила себе новой одежды.

– Приходится покупать, - сказала она мне однажды.
– Я потеряла пятнадцать фунтов винного веса.

К тому времени я уже учился в средней школе, что в некоторых отношениях было отстойно, в других - нормально, и у меня была отличная привилегия: студенты-спортсмены, у которых не было занятий в течение последнего периода учебного дня, могли ходить в спортзал, художественную комнату, музыкальную комнату или просто получить освобождение. Я играл в баскетбол за младшую лигу, и хотя сезон закончился, я все равно ходил в спортзал, чтобы не потерять квалификацию. Иногда я заглядывал в художественную комнату, потому что там околачивалась эта лисичка-сестричка по имени Мэри О'Мэлли. Если она не работала там над одной из своих акварелей, я брал освобождение и шел домой. Ходил пешком, если была хорошая погода (самостоятельно, само собой, разумеется), ездил на автобусе, если погода была не очень.

В тот день, когда Лиз Даттон вернулась в мою жизнь, я даже не пытался искать Мэри, потому что получил новенький «Xbox» на свой день рождения и хотел погрузиться в пучину игр. Я шел пешком с тяжеленным рюкзаком за плечами (я больше не носил рюкзак на одном плече; шестой класс был в доисторическом прошлом), когда она меня окликнула.

– Эй, Чемп-мышка, как твои делишки, а бамбино?

Она стояла, прислонившись к своей машине, скрестив ноги в лодыжках, одетая в джинсы и блузку с глубоким вырезом. Поверх блузки вместо форменной куртки был надет блейзер, но на груди все так же красовался значок с надписью «Нью-йоркский полицейский департамент», и она, как и встарь распахнула полу, чтобы показать мне свою наплечную кобуру. Только на этот раз она не была пуста.

– Привет, Лиз, - пробормотал я. И, потупив взор на свои ботинки, свернул направо - на улицу.

– Подожди, мне нужно с тобой поговорить.

Я остановился, но не повернулся к ней. Как будто она была Медузой, и один взгляд на ее, кишащую змеями, голову мог превратить меня в камень.

– Не думаю, что мне следует это делать. Мама рассердится.

– Ей и не нужно знать. Повернись, Джейми. Пожалуйста. Вид твоей спины меня убивает.

Она говорила так, как будто действительно плохо себя чувствовала, и из-за этого я тоже чувствовал себя плохо. Я обернулся. Блейзер был запахнут, но я все равно видел контуры ее пистолета.

– Я хочу, чтобы ты со мной прокатился.

– Не очень хорошая идея, - сказал я. Я думал о девушке по имени Рамона Шейнберг. В начале года она посетила пару занятий в моем классе, но потом ее не стало, и мой друг Скотт Абрамович рассказал мне, что родной отец похитил ее во время судебного процесса об установлении опеки и увез куда-то, откуда не было экстрадиции. Скотт выразил надежду, что это хотя бы место с пальмами.

– Мне нужно то, что ты можешь сделать, Чемпион, - сказала она.
– Очень нужно.

Я ничего не ответил, но она, должно быть, заметила, что я колеблюсь, потому что улыбнулась. Это был приятный взгляд, который осветил ее серые глаза. В тот день в них не было влаги.

– Может быть, ничего и не выйдет, но я хочу попробовать. Я хочу, чтобы ты попробовал.

– Попробовать что?

Она не ответила, только протянула мне руку.

– Я помогла твоей матери, когда умер Реджис Томас. Не поможешь ли ты мне сейчас?

Формально, я был тем, кто в тот день помог маме, Лиз просто быстро провезла нас по Спрейн-Брук-Парквей, но она остановилась, чтобы купить мне гамбургер, когда мама требовала ускориться. И она дала мне остатки «Колы», когда у меня пересохло во рту от болтовни. Поэтому я сел в машину. Мне было не по себе, но я это сделал. Взрослые обладают властью, особенно когда умоляют, а именно это Лиз и делала.