— Я вас не совсем понимаю, — сказал Преподобный Бэкон.

При мысли, что придется формулировать заново, Фиск почувствовал, будто проваливается, летит в тартарары.

Но Преподобный Бэкон сам пришел ему на помощь.

— Вы хотите сказать, что мы должны перевести деньги со счета «Гарантированных инвестиций» на счет детского центра «Маленький Пастырь»?

— Вопрос не ставится с такой категоричностью, Преподобный Бэкон, но если деньги свободны и их можно переместить…

— Но это противозаконно! Вы говорите о смешении фондов! Нельзя переводить деньги от одной компании к другой только потому, что в данный момент одна из них якобы больше в них нуждается.

Фиск поглядел на этот столп бухгалтерской щепетильности и, пожалуй, даже не удивился бы, если бы тот ему подмигнул, хотя и не из тех был Преподобный Бэкон, кто любит подобные ужимки.

— Видите ли, руководство епархией всегда стремилось пойти вам навстречу, Преподобный Бэкон, в том смысле, что если есть пространство для маневра и разночтения в толковании правил, как было в тот раз, когда вы и совет директоров «Общества по укреплению городской семьи» совершили поездку в Париж, и руководство епархии оплатило ее из бюджета миссионерского фонда… — Снова он завяз в синтаксическом сиропе, но это было не важно.

— Нельзя, — отрезал Преподобный Бэкон.

— Что ж, если нельзя так, то…

Преподобный Бэкон крутнулся к телефону, стоявшему на приступке:

— Эл?.. Да, я видел. Они готовы втоптать в грязь честное имя этого юноши без всяких угрызений.

Преподобный Бэкон и его собеседник Вогель пустились в довольно пространное обсуждение статьи в «Дейли ньюс». Мистер Вогель, очевидно, напомнил Преподобному Бэкону о заявлении прокурора Вейсса, что у «Дейли ньюс» нет абсолютно никаких свидетельств в пользу версии о попытке ограбления.

— На него нельзя полагаться, — сказал Преподобный Бэкон. — Он вроде летучей мыши. Знаете басню о летучей мыши? Птицы и звери затеяли войну. Пока побеждали птицы, летучая мышь говорила, что она птица, потому что летает. Когда побеждали звери, она говорила, что она зверь, потому что у нее зубы. Поэтому летучая мышь теперь днем не показывается. Всем противно ее двуличие.

Затем Преподобный Бэкон немного помолчал, послушал и заговорил вновь:

— Да, конечно, Эл. У меня тут как раз сидит джентльмен из руководства нью-йоркской епархии. Может, мне вам перезвонить?.. А-га… А-га… Говорите, его квартира стоит три миллиона долларов? — Он покачал головой. — Слыханное ли дело! Вот и я говорю, что настало время для Парк авеню услышать голос улицы… А-га… Я перезвоню вам насчет этого. Сперва поговорю с Энни Лэмб, а потом перезвоню вам. Когда собираетесь подавать иск?.. Да так же примерно — я с ней вчера говорил. Живет на искусственном жизнеобеспечении. Ничего не говорит, никого не узнает. Как подумаешь об этом юноше — это ведь никакими деньгами невосполнимо, верно?.. В общем, я позвоню вам как только смогу.

Положив трубку, Преподобный Бэкон скорбно покачал головой, потом поднял глаза, в которых появился блеск и даже некоторый намек на улыбку. По-спортивному быстро поднялся с кресла и, обходя стол, протянул руку, словно Фиск только что заявил о том, что должен его покинуть.

— Всегда рад вас видеть!

Фиск машинально пожал ему руку, говоря при этом:

— Но, Преподобный Бэкон, мы же не завершили наших…

— Поговорим в другой раз. Я очень занят, надо организовать демонстрацию на Парк авеню, помочь миссис Лэмб вчинить иск на сто миллионов долларов Шерману Мак-Кою…

— Но послушайте, Преподобный Бэкон, я ведь не могу уйти, не получив ответа. Терпение руководства епархии действительно исчерпалось, в смысле, что они настаивают, чтобы я…

— Скажите руководству, что они все делают правильно. Я в прошлый раз объяснял вам, что это лучшее помещение ваших капиталов. Скажите, что им это выгодно. Они покупают будущее, и недорого. Так и скажите, дескать, они очень скоро поймут, что я имею в виду, оглянуться не успеют. — Он по-приятельски приобнял Фиска за плечи и, подталкивая к выходу, продолжал увещевания:

— Вы не волнуйтесь. Вы все делаете правильно, понимаете ли. Все правильно, Потом они скажут: «Эк ведь; молодой человек рискнул и попал в десятку».

Окончательно сбитый с толку, Фиск пробкой вылетел наружу под давлением оптимистических посулов и сильной руки, толкающей в спину.

С Парк авеню в июньский жаркий воздух на высоту десяти этажей взлетали яростные вопли толпы и клекот мегафона. Что им десять этажей! Какая мелочь! Того и гляди, доберутся, прямо сюда дотянутся — Шерману уже стало казаться, будто сам воздух, которым он дышит, пропитан буйством толпы. Мегафон орет его имя! Выхаркивает гортанное «Мак-Кой», и оно прорезывается сквозь рев толпы, взвиваясь над разливами ненависти.

Бочком Шерман приблизился к окну библиотеки и рискнул глянуть вниз. Вдруг они меня увидят. Демонстранты наводнили улицу по обе стороны от газона на разделительной полосе и перекрыли движение транспорта. Полицейские пытались оттеснить их обратно на тротуары. Трое полицейских гнались за группой человек в двадцать, бежавших по разделительному газону, усаженному желтыми тюльпанами. Убегая, демонстранты вздымали вверх транспарант с надписью: «ПРОСНИСЬ, ПАРК АВЕНЮ! ТЕБЕ НЕ СПРЯТАТЬСЯ ОТ НАРОДА!» Желтые тюльпаны летели во все стороны, бегущие оставили за собой канавку с втоптанными в нее измятыми лепестками, а трое полицейских топтали уже эту канавку. Шерман в ужасе смотрел. При виде того, как толпа ногами расшвыривает чудные весенние тюльпаны Парк авеню, его парализовал страх. Рядом по мостовой поспешала, стараясь не отставать, съемочная группа телевидения. Тот, который нес на плече камеру, вдруг споткнулся и рухнул вместе с камерой на мостовую. Транспаранты и плакаты над толпой реяли и качались как паруса в ветреной гавани. На одном невероятных размеров транспаранте было написано нечто совсем странное «ГОЛУБЫЕ УДАРНЫЕ СИЛЫ ПРОТИВ КЛАССОВОГО ПРАВОСУДИЯ». Вместо двух "с" в слове «классового» — две свастики. А вот еще один — бог ты мой! — у Шермана захватило дух. Огромными буквами выведено: