— Что скажу? — медленно повторил Киллиан. — Скажу, что вы меня прямо огорошили. Даже не думал, что вы на такое способны.

— Я тоже не думал, — махнул рукой Шерман. — Но в последние несколько дней я начал прозревать. Я уже не Шерман Мак-Кой. А кто-то совсем иной, у кого и имени-то человеческого нет. Я стал другим в тот день, когда меня арестовали. В тот день я почувствовал… почувствовал, что в корне что-то изменилось, но сперва не понял что. Сперва я думал, что я все тот же Шерман Мак-Кой — Шерман Мак-Кой, который просто-напросто переживает очень черную полосу в своей жизни. Но за последние дни я наконец уяснил: я — другой человек. Во мне нет ничего ни от Уолл-стрит, ни от Парк авеню, ни от Йейля, Святого Павла и Бакли, ни даже от Льва «Даннинг-Спонджета».

— Какого такого льва? — удивился Киллиан.

— Я так всегда мысленно называл отца. Правитель, аристократ. Он, может, и в самом деле таков, но я-то к нему больше отношения не имею. Я не тот, за кого выходила замуж моя жена, не тот отец, которого знает дочь. Я совершенно другой человек. Человек, существующий здесь, на дне, если вас не обидит, что я это так именую. Я вовсе не исключительный клиент для фирмы «Дершкин, Беллавита, Фишбейн и Шлоссель». А самый обычный, рядовой. У каждого животного своя среда обитания, и вот моя как раз здесь. Либо Рид-стрит, либо Сто шестьдесят первая, где вольеры; внушая себе, что я выше этого, я попросту себя обманывал, но теперь я смотрю на все открытыми глазами.

— Да ну, что это вы, — заговорил Киллиан. — Не так еще все и плохо.

— Нет, именно так, — не согласился Шерман. — Но клянусь, мне теперь стало легче. Понимаете, это как с собакой, когда из домашней собаченции, которую ласкали и баловали всю жизнь, делают злого сторожевого пса.

— Слыхал об этом, — проронил Киллиан.

— А я даже видел, — сказал Куигли. — Видел, когда служил в полиции.

— Ну, стало быть, принцип вам ясен, — сказал Шерман. — Характер собаке меняют не лакомствами и не таблетками. Ее привязывают, ее бьют, дразнят, издеваются и снова бьют, пока она при первом же звуке не начнет кидаться с оскаленными клыками, готовая разорвать глотку любому.

— Верно, — подтвердил Куигли.

— Но и в такой ситуации собаки оказываются умнее, чем люди, — продолжал Шерман. — Пес раньше усваивает, что он больше не любимец семьи, не красавчик на грандиозной собачьей выставке. Пес схватывает все на лету. Он чувствует, когда пришло время стать зверем и броситься в бой.

На этот раз день был погожий — чудесный тихий июньский денек. Воздух был так светел, что казался чистым и освежающим — даже здесь, в Бронксе. Короче — прекрасный день; для Шермана же он был ужасен. Он воспринял это как личную обиду. Какое бессердечие! Как могли Природа, Судьба, Бог сотворить такое благостное обрамление для его несчастья! Бессердечие со всех сторон. У него даже кишки спазматически сжались от страха.

Шерман сидел в «бьюике» сзади, рядом с Киллианом. Спереди сидел Эд Куигли, рядом с шофером, у которого была темная кожа, густые прямые черные волосы и тонкие, изысканные, почти красивые черты лица. Азиат какой-нибудь? Они съехали по пандусу со скоростной трассы сразу за стадионом «Янки», проехали рекламный щит с надписью «Команда „ЯНКИ“ против команды „КАНЗАС-СИТИ“. Начало в 19.00». Какое бессердечие! Десятки тысяч людей соберутся здесь сегодня, что бы с ним ни произошло, — будут два часа пить пиво и смотреть, как летает и скачет белый мяч, а он будет там, во тьме невообразимой. И начнется. Глупцы! Что они знают о жизни! Десятки тысяч соберутся на стадионе «Янки» смотреть игру, игрушечную войну, тогда как он будет на войне настоящей. И начнется… безудержное физическое насилие…

«Бьюик» уже взбирается по длинному склону холма к Сто шестьдесят первой улице. Ехать осталось всего ничего.

— Сегодня нам в другое здание, — сказал Киллиан. — Вон в то, на холме, справа.

Шерман увидел огромное белокаменное строение. Оно смотрелось очень внушительно в конце подъема Большой Магистрали, освещенное летним солнцем; солидное и тяжеловесное до жути. Шерман заметил, как шофер поискал взглядом его глаза в зеркальце заднего обзора, их взгляды неприятно сцепились — и разбежались. Куигли, сидевший рядом с шофером, был в пиджаке и галстуке, которые явно его стесняли. Твидовый пиджак цвета протухающего мяса навис хомутом над рябой шеей детектива. Больше всего Куигли напоминал хулигана, которого так и подмывает скинуть пиджак, галстук и пустить в ход кулаки — насажать всем подряд синяков, а не то всласть поизмываться над ошалевшим от страха слабаком, который не способен достойно принять вызов.

Когда машина въехала на холм, Шерману открылась толпа, запрудившая улицу перед входом в белокаменное здание. Проезжающие машины едва протискивались.

— Что там такое? — спросил он.

— Похоже, демонстрация, — ответил Куигли.

— Де-мон-стрра-сиа? Ха-ха-ха, — сказал шофер. У него оказался певучий акцент и манера нервозно посмеиваться. — В честь чего? Ха-ха-ха-ха.

— В честь нас, — сказал Куигли мертвым голосом.

Шофер глянул на Куигли.

— В честь ва-а-с? Ха-ха-ха-ха.

— Знаешь, что за джентльмен сидит у тебя в машине? Про мистера Мак-Коя слышал? — Куигли мотнул головой в направлении заднего сиденья.

В зеркальце появились глаза шофера, взгляды опять сцепились.

— Ха-ха-ха-ха, — отозвался шофер и умолк.

— Ты не волнуйся, — сказал Куигли. — В эпицентре беспорядков безопаснее, чем на периферии. Это известный факт.

Шофер снова глянул на Куигли и произнес свое «ха-ха-ха-ха». После этого он притих, очевидно прикидывая, кого больше бояться — демонстрантов, к которым приближалась машина, или преступника, сидящего сзади, всего в нескольких дюймах от его пока еще не свернутой шеи. Он опять поймал в зеркальце взгляд Шермана, ухнул в разверстую полость и выскочил прочь с вытаращенными от ужаса глазами.