В машине по дороге из Гарлема молодые питомцы Йейля чуть не до самой Девяносто шестой улицы хранили молчание. Фиск радовался, что нашел машину там, где оставил, с непроколотыми баллонами и неразбитым лобовым стеклом. А Моуди — Моуди проехал двадцать кварталов, ни разу больше не пикнув о том, что стоял защитником в Йейльской футбольной команде.

В конце пути он предложил:

— Может, поедем пообедаем в «Лестере»? У меня там метрдотель знакомый, здоровенный такой черный верзила с золотой серьгой в ухе.

Фиск только слегка улыбнулся и ничего не ответил. Шутка Моуди дала ему повод почувствовать свое превосходство. Юмор отчасти состоял в допущении, что они могут пойти в «Лестер», самый модный нью-йоркский ресторан сезона. Так вот, Фиск как раз должен вечером быть в «Лестере». Кроме того, Моуди не знает, что «Лестер», хоть и самый модный, не относится к классическим вечерним ресторанам с шеренгами крахмальных мэтров и официантов. Он скорее в духе лондонских бистро, и потому его облюбовало английское землячество в Нью-Йорке, а Фиск со многими англичанами на дружеской ноге, и вообще, этого не втолкуешь такому парню, как Моуди, англичане удивительно владеют искусством застольной беседы. Фиск считает себя в главном англичанином, и по происхождению и по… врожденному аристократическому пониманию, как надо жить, — аристократическому не в смысле «самый богатый», а в смысле «самый лучший».

Он вроде великого лорда Филбэнка — а что, разве нет? Вроде Филбэнка, который был столпом англиканской церкви и использовал свои связи и финансовые познания, чтобы помогать бедным в Лондонском Ист-Энде.

— Я, кстати, действительно не встречал черных официантов в нью-йоркских ресторанах, — говорит Моуди. — Только в закусочных. Думаете, Бэкону это дело удастся?

— Смотря что по-вашему значит «удастся».

— А чем все-таки кончится?

— Не знаю, — пожимает плечами Фиск. — Им так же хочется работать официантами в «Лестере», как вам или мне. Скорее всего, получат от «Лестера» отступной взнос на бэконовскую благотворительность в Гарлеме и перенесут пикет к следующему ресторану.

— Значит, это просто вымогательство?

— Понимаете ли, самое смешное, что перемены все равно наступают. Преподобному Бэкону они, может быть, и не нужны, но перемены наступают. Заведения, о которых он и слыхом не слыхал, а слыхал бы — ухом не повел, начнут нанимать черных официантов, чем дожидаться, пока появится на пороге такой вот Красавчик с товарищами.

— Спускают пары, — сказал Моуди.

— Наверно, так. Понравились вам эти его рассуждения про котельную? Он сроду не работал ни в каких котельных. Но он отыскал в обществе новые ресурсы, так, пожалуй, можно это назвать. Или, может быть, открыл особую форму капитала, если определить капитал как средство для приращения богатства. Кто его знает, этого Бэкона, может, он ничем не отличается от Рокфеллера или Карнеги. Открываешь новые ресурсы и гребешь денежки, пока молод, и за это в старости тебе присуждают премии и называют твоим именем разные учреждения, и ты остаешься в истории как вождь народа.

— Хорошо, а «Гарантированные инвестиции»? На новый ресурс они что-то не похожи, по-моему.

— Трудно сказать. Я не знаю, что это за штука, но выясню. За одно могу ручаться: чем бы эта фирма на самом деле ни занималась, какая-нибудь злодейская закавыка в ее деятельности наверняка есть, и они в конце концов сведут меня, к чертовой матери, с ума.

Фиск прикусил губу. Он был вполне набожным приверженцем англиканской церкви и редко прибегал к бранным выражениям, он считал их не только грешными, но и вульгарными. В этом вопросе, в частности, он даже и теперь был одного мнения с Преподобным Бэконом.

Они пересекли Семьдесят девятую улицу и вновь очутились в безопасных пределах белого Манхэттена. Фиск ехал и думал: а ведь Бэкон и в этом тоже прав. Они действительно не в детский центр вкладывают средства, они делают попытку купить души людей. Усмирить праведно негодующую душу Гарлема.

Да, надо смотреть правде в лицо!

Но тут он как бы очнулся. Болван ты, Фиск. Если ты не выцарапаешь обратно эти триста пятьдесят тысяч или хотя бы какую-то их часть, значит, тебя, со всей твоей праведностью, оставили в дураках.

Телефонный звонок взорвал яичную скорлупу сна, и Питер Фэллоу остался только в тонком пленчатом мешке. О-о! Пленчатый мешок — это его голова. Правая ее сторона лежит на подушке, а желток, тяжелый, как ртуть, катается внутри и давит ему на правый висок, и на правый глаз, и на правое ухо. Если он вздумает подняться, чтобы подойти к телефону, ртутный желток, эта ядовитая масса, переместится, перекатится, пленка разорвется, и его мозги вывалятся наружу.

Телефон — в углу у окна, стоит на полу, на коричневом ковре. Паскудный ковер. Синтетика. Американцы делают отвратительные ковры — металон, стрептолон, лохматые, с длинным клочковатым ворсом, противно прикоснуться. Снова взрыв; он смотрит прямо на аппарат, белый, обмотанный белым липким шнуром, в гнезде на коричневом мохнатом стрептолоне. Солнечный свет за опущенными жалюзи — яркий, до рези в глазах. Солнце попадает в комнату только от часа до двух, когда оказывается в просвете между двумя небоскребами, совершая свой путь по южной стороне неба. В остальных помещениях — в ванной, в кухне и в гостиной — его вообще не бывает. В кухне и ванной и окон-то нет. Когда в ванной включаешь электричество — там установлен эдакий цельно-пластмассовый ванно-душевой модуль… модуль!., и когда становишься в ванну, пластмасса слегка прогибается под ступней, — стоит включить свет, как сразу начинает работать вентилятор за решеткой в отдушине на потолке. Он вращается и при этом ужасающе гудит, и все кругом вибрирует. Так что Фэллоу, когда встает утром, предпочитает не зажигать свет в ванной. Обходится одним иссиня-бледным свечением флюоресцентной лампы, просачивающимся из коридора. Случается, так и уходит на работу не побрившись.