— Облигации?

— Да. Представь себе, что облигация — это куски пирога, испекла его не ты, но ты передаешь людям эти куски, и от каждого тебе отламывается малюсенький ломтик, крошка, и ты берешь ее себе.

Джуди улыбается, Кэмпбелл тоже, она понимает, что это — шутка, сказка про то, что же на самом деле делает папа.

— Крошка? — повторяет она выжидательно. — Ну, и?..

— Да, — кивает Джуди. — Но ты представь себе, что их, таких малюсеньких крошек, очень-очень много. Надо раздать много кусков пирога, и тогда у тебя наберется столько крошек, что из них получится вот такой огро-омный пирог.

— Настоящий?

— Ну, не совсем настоящий. Это только так, чтобы ты представила себе.

Джуди оглядывается на свекра и свекровь, ища одобрения своей находчивости. Они улыбаются, но немного растерянно.

— Не уверен, что так для Кэмпбелл понятнее, — говорит Шерман. — Надо же… какие-то крошки.

Он говорит с улыбкой, ведь это всего лишь добродушная шутка, чего уж… Он привык, что Джуди слегка презирает Уолл-стрит. Хотя, конечно, крошки эти его все-таки задели.

— А по-моему, получилось вполне наглядно, — тоже с улыбкой отвечает Джуди. И обращается к свекру:

— Вот, Джон, посудите, я сейчас приведу вам пример.

Джон. Уже в этих крошках было что-то неладное, но Джон — серьезный признак опасности. Отец и мать Шермана просили невестку, чтобы она называла их Джон и Селеста, но Джуди как-то стеснялась. И старалась обходиться вообще без обращений. Так спокойно, самоуверенно назвать свекра Джон — на нее не похоже. Отец и то насторожился.

Джуди принялась описывать «жискаровский» замысел Шермана.

— «Пирс-и-Пирс» не выпускал эти облигации для французского правительства и не у французского правительства их покупает, а у тех, кто купил их у французского правительства когда-то раньше. Так что операции «Пирс-и-Пирса» не имеют никакого отношения к тому, что Франция хочет построить, развить… достигнуть. Это все было в прошлом, задолго до «Пирс-и-Пирса». А теперь они просто… как бы куски пирога. Золотого пирога. А «Пирс-и-Пирсу» достаются миллионы чудесных, — она пожала плечами, — золотых крошек.

— Конечно, можно называть это и крошками. — Как ни старался, а тон у Шермана получился обиженный.

— Лично я другого слова не подберу, — жизнерадостно отозвалась Джуди. И добавила, обращаясь к его родителям:

— Инвестиционные банки — это особая форма деятельности. И нет, я думаю, способа доступно растолковать ее людям моложе двадцати лет. А может быть, даже и тридцати.

Тут Шерман спохватился, что Кэмпбелл все еще стоит рядом и личико у нее растерянное.

— Кэмпбелл, — говорит он ей, — знаешь что? По-моему, мама хочет, чтобы я сменил профессию.

И весело скалит зубы, как будто у них происходит необыкновенно смешной диспут.

— Вовсе нет, — смеется и Джуди. — Твои золотые крошки меня вполне устраивают.

Опять крошки! Кажется, хватит? В душе у Шермана закипает злость. Хотя он по-прежнему улыбается.

— Может, мне попробовать себя декоратором — прошу прошения, дизайнером интерьеров?

— Едва ли у тебя есть к этому способности.

— Ну, не скажи. А весело, должно быть, создавать пуфы и кретоны для… как их фамилия? этих итальянцев, которым ты оформляла квартиру? Ди Дуччи?

— Я вовсе не вижу в этом ничего смешного.

— Зато это творчество, верно я говорю?

— Ну… по крайней мере, можешь указать на что-то, сделанное тобою, что-то реальное и определенное…

— Сделанное для Ди Дуччи.

— Даже если твои заказчики — пошлые и вульгарные люди, все равно это — что-то настоящее, что можно описать словами, что дает удовлетворение, пусть внешнее, пусть кратковременное, но по крайней мере, про это можно рассказать своему ребенку. А у вас в «Пирс-и-Пирсе», как вы хоть друг другу-то объясняете, чем вы там занимаетесь изо дня в день?

И вдруг — громкий плач. Кэмпбелл. Слезы по мордашке ручьями. Шерман обнимает ее, но детское тельце — как натянутая струна.

— Успокойся, малышка, все в порядке.

Джуди встала, подошла и тоже обнимает дочку.

— Ну что ты, Кэмпбелл, Кэмпбелл, Кэмпбелл, моя хорошая? Мы с папой просто шутили.

Поллард Браунинг за соседним столиком оглядывается на них. И Роли оглядывается. И вообще все лица повернуты к ребенку, которого обидели.

Из-за того, что они оба обнимают Кэмпбелл, Шерман видит лицо Джуди совсем близко. Задушил бы ее. Покосился на родителей — они в ужасе.

Отец встает.

— Пойду выпью мартини, — говорит он. — Вы тут для меня все чересчур современные.

Суббота! Выходной день в СоХо <СоХо — район Нью-Йорка на южной оконечности Мзнхэттена. Название сочинено для рекламы — по начальным слогам South of Houston (к югу от Хаустан-стрит) — в подражание лондонскому кварталу Сохо.>! Не прождав и двадцати минут, Ларри Крамер и его жена Рода, Грег Розенволд и Мэри-Лу, с которой Грег живет, а также Герман Раппапорт и его жена Сьюзан усаживаются за столик у окна в ресторане «Хайфонская гавань». Окно выходит на Вест-Бродвей, и там так сияет и искрится весенний солнечный день, что даже городская копоть не в силах его затмить. Не в силах его затмить и зависть, которую Крамер питает к Грегу Розенволду. Они с Грегом и Германом были однокашниками в Нью-Йоркском университете. Вместе состояли в Студенческом союзе. Герман теперь работает рядовым редактором в большом издательстве «Патнем», через него в свое время и Рода устроилась в редакцию «Уеверли-Плейс букс». Крамер — прокурорский помощник в Бронксе, там таких, как он, помощников, 245 человек. А вот Грег, Грег в модном костюме, с роскошной блондинкой Мэри-Лу под боком, — журналист и печатается в «Голосе Гринич-Виллидж». Он пока в их компании бывших университетских умников — единственная звезда. И это заметно всю дорогу. Остальные скажут слово и сразу поглядывают на Грега: как, мол, он отнесется?