Шрифт:
Юлаю Салават оставил первое место для подписи, сам подписал следом, за ними — Кинзя, Акжягет и Айтуган. И десятки всадников повезли это воззвание по горным дорогам и тропам к кочевьям башкир, к русским сёлам и деревням.
Ровно через сутки на рассвете ударил Михельсон на объединённый отряд. Не успевшие ещё отдохнуть и оправиться, не ожидавшие так скоро нового нападения, пугачевцы сразу дрогнули. Видя это, с тем большей стремительностью ринул на них Михельсон губительные потоки картечи. Когда же Салават приказал повернуть пушки и под огнём сам подскакал отдать приказ снять их с передков, михельсоновская конница, как буря, налетела на него.
Очутившись среди гусар, только саблей отмахивался от них Салават, и не сам бежал, а взбесившийся конь, раненный пулей в круп, вынес его из битвы.
Башкиры бежали.
Рассеялся и отряд Белобородова. Пушки остались в руках Михельсона.
На другой день Михельсон, не давая отдыха бежавшим, снова напал на них, перейдя вброд глубокие воды коварной Юрузень-Идель; Салават и Белобородов снова отступили. Теперь они шли к Саткинскому заводу. Отдельные отбившиеся толпы повстанцев нагоняли их, выезжая из лесов и гор, и вдруг до беглецов долетел слух, что «сам государь», усилив войска в Магнитной крепости казаками, идёт к ним в башкирские земли.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Российская дворянская империя очнулась от первоначальных иллюзий в отношении Пугачёва: в Петербурге поняли, что Пугачёв не разбойник, а вождь восставших народов, что разрозненными отрядами гарнизонных инвалидов не одолеть его сил, питавшихся повседневно из щедрого источника всенародного гнева и ненависти к тиранам-помещикам, к хищной чиновничьей своре и заводским живодёрам.
Был, говорили, момент, когда Екатерина в припадке воинственной истерики натянула сама перед зеркалом Преображенский мундир и грозила кровавой расправою взбунтовавшейся черни, которая посягнула на святость дворянских прав…
Императрица требовала отпустить с турецкого фронта самого Суворова, чтобы послать его против Пугачёва. Но Румянцев, опасаясь дурного отклика за границей, не отпустил Суворова, а Панинсумел уговорить царицу послать на Урал более опытных полководцев, чем она сама.
И вот Пугачёв, уже прославленный как стратег, доказавший во многих битвах сочетание личной отваги с военным талантом, находчивостью и умением властвовать, оказался окружённым со всех сторон полководцами Екатерины…
Удары, нанесённые ему под Оренбургом, Уфой и в ряде уральских крепостей, заставили Пугачёва отходить в заводские районы Башкирии, где силы его пополнялись заводским населением и солдатами гарнизона. Главная опора пугачёвских войск, их ядро — яицкое казачество — было в массе разбито у Оренбурга и под Уфой. Заводское пополнение приходилось срочно учить военному делу.
Но теснимый с юга Пугачёв не был сломлен. Он верил в народ, в поддержку всего народа великой России, по дорогам которой он прошёл и проехал тысячи вёрст. Народ не отдаст своего государя, своей воли — в этом он был убеждён.
В крепости Магнитной Пугачёв принял башкирских вотчинников и старшин, на землях которых были построены Белорецкий, Кагинский и Авзянский заводы. Старшины «били челом государю» о своих башкирских вотчинных землях, прося истребить заводы и вывести русских переселенцев.
— А русским куда ж уходить от своих домов?! — возразил Пугачёв.
— За Кунгуром, судар-государ величество, много земля лежит. Пустой степ, пустой лес. Никто не сидит на земля, горностайка бегат, лисица, куница гулят… Туда посылай русский люди, — уговаривал Мурзабай, один из богатых вотчинников.
— А верно ли, что там много вольной земли? — спросил Пугачёв.
— Ай-бай-бай!.. Я туда ездил. Ай, сколько земли!.. Никто не живёт, овечка не ходит, хлеб не растёт — пустой земля спит! — подхватил Ахметбай.
Башкирские старшины пригнали Пугачёву не меньше трёх тысяч коней, они обещали покорность башкирских селений, вечную верность башкир.
Толпы яицких казаков редели на глазах Пугачёва. Новые люди окружали его что ни день. Заводские рабочие, приставшие к нему по заводам, были пеши, а посадить их в седла могли лишь башкирские богачи. К тому же и сами башкирские всадники, как пополнение войска, прельщали Пугачёва, и он поддался соблазну: обещал богатеям вывод всех русских из их земли. Он думал этим добиться единства башкир, которое пошатнулось поело поражения под Уфой, а именно ведь башкиры составляли главную силу в тех местностях, по которым ему приходилось идти.
Когда был получен указ Пугачёва о выводе русских за пределы Башкирии, Салават помрачнел. Он почувствовал себя изменником слову, данному русским…
Среди башкирских военачальников живо обсуждали эту бумагу. Противники Салавата посматривали на него с торжеством.
— Вот когда все башкиры встанут, сын, — говорил Юлай Салавату. — Ты справедливости знать не хотел, а Пугач-падша её знает. Он сам велел сжечь деревни, а русских всех гнать в Кунгурский уезд на вольные земли. Царь велел!.. Посмотри, как теперь начнёт расти наше войско!