Ну так, я ему вопрос, а он вместо ответа сам вопрошает, мол, а когда, ваше высокопревосходительство, мы железо листовое в паводок по высокой воде с Уральских заводов тягать перестанем, а начнем как цивилизованные люди, возить железными дорогами? Тут и я ему вопрос в ответ: вот, дескать, как путь чугунный проложим, так и будем. А пока, открой мне, господин адмирал, страшную тайну – чего это донским моим железом морское ведомство брезгует? Али железо там выделывают не той системы, али заводчик рылом не вышел для родного императорского флота листы поставлять?

Так и он не смолчал. Возвел очи и, язва такая, поинтересовался – когда мои инженеры на Донецких железоделательных заводах дурью маяться перестанут и начнут нормальное, как у всех, железо выдавать. А не бог весь что. То чуть ли не сырое, мягкое и легко гнущееся, то сталь наилучшую, за которую и Златоусту не стыдно было бы.

Лукавство! Вот как это называется! Высокое искусство плетения словесных кружев, присущее каждому матерому царедворцу. А в том, что Коля Краббе, кроме адмирала, управляющего морским министерством, развитием флота и покровительства нужным державе предприятиям, был еще и опытнейшим придворным, не приходилось сомневаться.

Все дело в том, что заводов на Донбассе, у меня было два. И если Николай Карлович пенял мне на качество продукции за Петровский завод, что близ села Корсунь, то я-то имел в виду другой – Юзовский.

С Петровским было одновременно все и проще и сложнее. Домны, после многочисленных переделок, окончательно запустили и выдали чугун приемлемого качества еще в шестьдесят шестом. Месторождения, что нужных для кокса углей, что железной руды, были буквально рядом. Даже добычу налаживать не было необходимости. Местные жители охотно везли и то и это по смешным ценам. Тем более, каково же было мое удивление, когда узнал, что уже в шестьдесят восьмом печи погасили, а завод готовили к выставлению на торг. И – не сомневаюсь – легко бы раздербанили и продали по частям, если бы не трагические события в Париже и добровольное отречение Александра Освободителя. Конечно же, я приложил немало усилий, чтоб не дать нужному Отчизне делу пропасть. Благо удалось найти и уговорить продолжить занятие любимым делом инженер-полковника в отставке Летуновского. Пятов еще изъявил желание поучаствовать. Скучно ему в Сибири стало. Все налажено, все работает как бы само собой. Тоска и грусть для истинно пытливого ума.

Диверсант, едрешкин корень. Пятов решил сделать завод идеальным, а Летуновский, будто зачарованный, сибирскому гостю в рот смотрит. И отчеты составляет, гад такой! Да слова все такие правильные, что и не поспоришь. И вроде бы что-то у них там стало получаться. Стабильности только нет. То сырое железо у них выходит, то сталь. А раз нет надлежащего качества, то и заказы им пока опасаюсь передавать. А их эксперименты мне в три сотни тысяч ежегодно обходятся. И ведь терплю. Потому что тоже хочу идеальное предприятие. Ну и еще утереть нос «Новороссийскому обществу каменноугольного, железного и рельсового производства» во главе с Джоном Юзом хочется.

Так эти два... две увлекающиеся натуры понаделали мне пушечных стволов. На полигонах Ораниенбаума они и после пяти тысяч выстрелов признаков растрескиваний не выказали. И этот нежданный подарок здорово бы пригодился военному ведомству, кабы стволы не были выделаны под принятый во Франции калибр. И было их все же не так много, чтоб затевать под них производство боеприпасов. Так бы и лежали стальные трубы без дела, если бы мне в голову однажды не пришла мысль, что России здорово бы пригодилась полыхающая в Европе война, в которой бы мы не участвовали.

Нужно признаться, той махиной, что выстроили английские инженеры, я владел, как бы, не полностью. Даже и контрольного пакета в моих руках не было. Заправляли там, по большей части подданные британской королевы, скрупулезно отчисляя прибыль акционерам, и получая взамен все новые и новые концессии на производство бессчетных верст рельс.

В нашем с Наденькой, так сказать – инвестиционном портфеле нежно хранилось целых двести класса «А» акций Юзовского завода. Бумаги эти считались предельно надежными, росли в цене, даже не смотря на всевозможные, случавшиеся в мире, кризисы, и полагались нами неким неприкосновенным запасом. Подушкой безопасности, на случай пришествия совсем уж черных дней. Так что, признаться, подряд на поставку железных листов для строящихся в Николаеве миноносцев, интересовал меня мало. Совсем не интересовал, если честно. Но спрашивал я главного военно-морского администратора Империи совсем о другом.

У этой истории выросли уже могучие корни. Не все из тех господ, кто шестнадцатого декабря одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года собрались в парадном зале министерства иностранных дел, ныне можно сыскать среди живых. В этот самый день я праздновал в Томске Герочкин тридцать первый день рождения и понятия не имел, что в Петербурге решается судьба Русской Америки.

Да-да. Как бы это удивительно не звучало, но возведение англичанами металлургического комбината в Донбассе оказалось напрямую связано с изменением морской доктрины. Но началось все с того дня, и касалось в первую очередь одной шестой части огромной Российской Империи.

Совещание в МИДе было настолько секретным, что кроме пятерых участников, из зала были удалены секретари и помощники. По этой же причине, никаких протоколов встречи не велось, и мне вообще стало о нем известно только из рассказов Никсы, которому об этом важном событии доносили и отец, император Александр, и великий князь Константин. Потом уже и адмирал Краббе в приватной беседе, под рюмку чая, высказывал свое к тому отношение.

Итак, час дня. Парадный зал министерства, и пять человек: князь Горчаков, министр финансов Рейтерн, тогда еще вице-адмирал Краббе, великий князь Константин, и император Александр Второй. На повестке дня всего один вопрос: ответ Империи на озвученное через посланника, барона фон Штёкля, предложение правительства САСШ о продаже Аляски.