— Вы у врача были? Обычные исследования делали?

— Нет еще.

— Ну конечно, ныне принято считать, что если уж делать исследование, то не иначе как наисовременнейшее, наимоднейшее, а то засмеют.

— Егор!

— Ну хорошо, допустим, собой я займусь по всем канонам, начиная со стародавних. А теперь, как говорится, вернемся к нашим баранам. Значит, вы считаете, компьютерная томография вам не очень нужна?

— Я этого не говорил. Да и как я могу считать? Во-первых, я с этим аппаратом не работал, во-вторых, нам нужно все, что помогает поставить диагноз, и в-третьих, нам нужны и более старые методики и аппараты, которых у нас до сих пор нет. Так что о компьютерном томографе мы еще и духу не набрались грезить.

— Еще вопрос. Когда пресса публикует материал на медицинскую тему, помогает это вам?

— Смотря что напишете. И как. Бывает по-всякому. Предпочитаем, чтоб не писали, никогда не известно, чем это обернется. Сверху донизу реакция непредсказуемая. Без статей спокойней. Больной прочитает о чем-то новом, о деле далекого будущего — и отказывается от сегодняшнего, порой единственного, что может его спасти, доверяется непроверенным методикам, идет к шарлатанам. В нашем деле преждевременная реклама опасна. Будет всюду — тогда пишите.

Мерный ход кавалькады, мирный, по видимости, разговор успокаивали и собак — они благочинно шли до самого дома, не привязываясь к прохожим, не занимаясь обследованием столбов и углов. У ворот Нининого дома стали прощаться. Глеб Геннадьевич просил зарезервировать за ним право еще раз побеседовать с Георгием Борисовичем, Егор был менее куртуазен и буркнул что-то вроде «да сколько угодно». Нина усиленно приглашала хозяина Джины зайти на чашку чая, однако Глеб Геннадьевич решительно откланялся.

С утра побежал в реанимацию. Златогуров лежал, словно ему удалили простой аппендикс. Энергичен, жизнедеятелен, едва меня в дверях увидел, тотчас вытянул встречь руку с поднятым большим пальцем. Все отлично! Вроде бы и спрашивать нечего. Сосудистые больные, пока у них болят только ноги, бывают настроены более оптимистично, чем все остальные. Пульс хороший — и на руках и на ногах, но главное — на больной ноге, в месте сшивания сосудов и ниже на стопе. Давление не колебалось в течение всей ночи. Даже места разрезов при ощупывании не очень болят. Ну до чего же крепок мужик! Неужели склероз его когда-нибудь одолеет? Златогуров ворочался на кровати так, что мое сравнение с больным после аппендицита теперь уже казалось неправомочным.

— Лев Романович, что вы так активны, это прекрасно, но все хорошо в меру. Не переусердствуйте, не крутитесь так.

— А вы бы сами, Дмитрий Григорьевич, тьфу-тьфу, не сглазить, попробовали на этих реанимационных кроватях полежать не двигаясь!

Я знал всё про эти кровати, когда-то предмет гордости нашей службы снабжения. Но прошло время, говорят, в одну реку нельзя ступить дважды, а тут в одну кровать сотни разных людей укладывались. Годы берут свое, одна ручка не крутится — резьба сорвалась, другая погнулась, штырь для капельницы отвалился… Это то, что я вижу. А лежать самому — не приходилось… пока.

— Я чувствую, что у меня все в порядке. Нога горячая, не болит. Ну никак не могу я здесь лежать!

— Понимаю, но прошу, Лев Романович, потерпите еще денек.

— Да не в кровати дело! Я здесь — бревно. Со мной делают, что находят нужным. Я не человек, они все знают лучше меня, я даже вякнуть не успеваю. Шустрость непостижимая. В отделении хоть живые люди вокруг — разговаривают, смеются, а здесь нас только колют, в нас капают. Поговорить не с кем!

— Лев Романович, вы же опытный сосудистый больной. И протез еще может закрыться, и кровотечение послеоперационное… Потерпите денек.

— Да если что случится, я первый почувствую и увижу — дам сигнал…

— Наполеон!

— И потом, Дмитрий Григорьевич, там, в палате, я могу выйти на моего зама. Ведь я директор еще… — Он оперся о края кровати и картинно приподнялся, словно какой-нибудь умирающий или оживающий монарх: «Я царь еще…» Улыбку мою он принял за согласие. — Значит, договорились?

По правде говоря, редко удается врачу противопоставить свою волю больному, решившему, что он уже выздоравливает. Да и не знаю, надо ли. Вскоре Златогуров уже царствовал в своей палате. Он успел дать задание жене — позвонить к нему на работу и вызвать мастеров для починки наших кроватей. Как говорится, свято место пусто не бывает — свободную кровать надо готовить заранее. А такой малостью, что мастер придет, предварительно не договорившись, а кровать окажется, так сказать, в работе, он по-королевски пренебрегал.

День шел по накатанной дорожке. С десяти часов — операции, которые для нас такая же рутинная работа, как и запись историй болезни. И тем не менее рутинной работой мы называем все, кроме операций. Может, потому что в подготовке к ним есть какая-то приподнятость, пожалуй, даже легкая эйфория. Сначала переодеваешься внизу в отделении, потом начинаешь подгонять сестер, чтоб подавали больного, потом бегаешь в поисках истории болезни, подгоняешь помощников, наркотизаторов, в операционной опять переодеваешься, моешься, — множество мелких привычных действий, которые и создают атмосферу нетривиальности. Все не отлажено — в результате ежедневная праздничность. На других работах есть, наверное, свой статус энергичной повседневности, другие стандарты праздника.