Лорд Икенхем удивился и вынул изо рта сигару.

— Не может быть! — воскликнул он. — Неужели вы полицейский с собачьих бегов?

Мартышка закричал и забулькал, словно он тонет. Дядя его, напротив, радовался, словно жених, обретший потерянную невесту.

— Нет, какая красота! — ликовал он. — Я бы вас в жизни не узнал. Усы, что ли… Дорогой мой, я счастлив. Что вы делаете в этих краях?

— Лучше я спрошу, что ВЫ делаете, — сурово отвечал констебль. — Вы и ваш сообщник Эдвин Смит.

— И его помните? Какая память! Что делаем? Приехали погостить.

— Вот как?

— Уверяю вас.

— Погостить вы погостите, — сказал Гарольд Поттер, — но не в этом доме.

Лорд Икенхем поднял брови.

— Мартышка, — сказал он.

— Ы?

— Мне кажется, наш новый друг собрался изобличить нас.

— Ы…

— Собрались?

—Хо!

— Я бы еще подумал. Меня прогонят…

— Это уж точно.

— …и судить будет другой, менее расположенный к вашему племяннику, и несчастное дитя лишь упомянут в списке участников. Сестра ваша спросит, в чем дело. Узнав это и убедившись, что виноваты вы, она, вероятно, кое-что скажет. Подумайте, дорогой мой! Стоит ли изобличать нас при таких обстоятельствах?

Иногда полицейских одергивают судьи и они ощущают то, что ощутит всякий, если мул лягнет его в брюхо. Констеблю показалось, что его одернул весь суд. Челюсть у него отвисла или, скажем, поникла, и он глухо заурчал.

— Урчите, урчите, — одобрил это граф. — Я мало знаком с миссис Стабз, но она мне показалась сильной натурой. Словом, мой дорогой, я бы не действовал сгоряча.

Поттер и не действовал. Примерно с минуту он пребывал в том особом молчании, которое как бы состоит из клея. Потом забрался на велосипед — и укатил.

Лорд Икенхем всегда был милостив к поверженному врагу.

— Прекрасные у нас полисмены, — заметил он. — Раздавишь — поднимутся, убьешь — а они живы. Однако молчать он будет.

— Откуда ты знаешь? — возразил Мартышка, обретавший все более мрачный взгляд на жизнь. — Он поехал к Бостоку. Наверное, расскажет.

— Ты не видел его сестру, — возразил граф. — Нет, он не расскажет, успокойся.

Мартышка усмехнулся так, что посрамил бы Билла Окшота, специалиста по безрадостному смеху.

— Успокоиться? Ха-ха! Когда ты поселишься под этим… как его…

— Nom de plume? [2]

— Именно. И станешь взламывать шкафы…

— Ах, оставь! Такой пустяк… Ночью взломаем, утром уедем.

— Ночью?

— Да. Я звонил Салли, мы обо всем договорились. Она приведет машину в сад, к часу ночи. Буду ждать у музея. Передам ей бюст, и все.

— Все!

— А что такого?

— Да что угодно. Тебя могут поймать.

— Никто еще меня не поймал. Среди коллег я зовусь тенью. Ну, что такое! Вечно ты видишь мрачную сторону…

— А что, есть другая? — заинтересовался Мартышка.

4 Приближалось время обеда. Леди Босток, одевшись, стояла у зеркала, мечтая о том, чтобы меньше походить на лошадь. Лошадей она любила, но сходству с ними не радовалась.

В спальню вошел сэр Эйлмер, по-видимому, сердитый.

— Эмили! — сказал он.

— Да, дорогой?

— Приходил Поттер.

— Да, дорогой.

— Идиот.

— Почему, дорогой?

Сэр Эйлмер взял щетку и яростно ею взмахнул.

— Помнишь, — спросил он, — как я играл Дика Диди в «Пинафоре»?

— Да, дорогой. Разве это можно забыть?

— Помнишь, он пошел предупредить капитана, что дочь собралась бежать из дома, и ничего толком не сказал?

— Конечно, дорогой. Ты был особенно хо…

— Вот так и Поттер. Тут какая-то тайна.

— Тайна?

— А что еще? Мычит, намекает. «Берегитесь», «сегодня ночью»… Что ты корчишься?

Леди Босток не корчилась, а дрожала.

— Что же это, дорогой? — выговорила она.

— Откуда мне знать? Только спрошу — молчит, как заколдованный. Спятил, наверное. Будет сторожить в саду.

— Эйлмер!

— Не ори. Я прикусил язык.

— Но, Эйлмер!..

— А может, что-то разузнал об этом самозванце. Если он хоть двинется, я ему покажу!

— Покажешь?

—Да.

— Что, дорогой?

— Не важно, — ответил сэр Эйлмер, хотя не ему бы так отвечать, когда он обвинял в уклончивости Поттера. — Я все продумал. Он не отвертится.

Спокойный, уютный вечер, к которому стремился лорд Икенхем, уже закончился.