Батя.

Мама.

Очень хотелось уснуть, поспать и проснуться в нормальном мире. Пусть отец орёт и просаживает деньги, пусть мама на него шипит и бьёт пьяного полотенцем, пусть куклы лупят со шкафа своими прозрачными глазами навыкате – лишь бы всё было как прежде. Лишь бы… лишь бы… лишь бы…

Глава 4. Наталья

Странное у меня было чувство – я жил в этом доме столько, сколько себя помнил. А теперь вот уходил.

Но обо всём по порядку; хочется навести порядок хотя бы в мыслях – потому что в сумках, в документах, в телефоне и в других местах его точно нет. Да и других мест теперь тоже нет: полдень, можно считать, арендаторы официально въехали в квартиру.

Всё.

От автобусной остановки я ещё раз оглянулся на наши окна. Свет горел в кухне и в обеих комнатах. Прям как когда отец ночью не возвращался. Или когда мама собиралась на какой-нибудь благотворительный приём. Но теперь не было ни отца, ни матери…

Ни отца, ни матери. Ха, ха.

В тот день я так и не дозвонился до бати. Звонил раз тридцать, без толку. После девяти вечера прекратил. Если отец упился, трезвонить бесполезно. Что с ним могло приключиться ещё, я думать не хотел. Всегда боялся, что дурные мысли притягивают дурные вещи. Но в этот раз бойся не бойся, думай не думай… Отца хватил удар, когда к нему пришли из-за долгов. Поэтому он и не отвечал.

Денег на Изольду с одного Неопассола не хватило, он занял почти три миллиона. Отдавать было нечем – молодец, мама, что заранее позаботилась, чтобы бате хотя бы квартира не досталась, иначе был бы совсем капец.

Как будто и так не совсем.

Оказывается, отцу уже несколько недель угрожали, он скрывал это от нас с мамой, рассказал только своей любовнице. Я знал о ней раньше, и мама знала, но почему-то закрывала глаза. Я тоже не лез. А она, любовница, полезла: телефон отца ответил на третий день, но поздоровался со мной не батя, а она. Представилась Натальей. Я раньше не знал, как её зовут, мама, если и говорила мельком, то только сквозь зубы, презрительно: «она». Теперь я понял, чего отец то и дело напевал: Натали, утоли мои печали, утоли…

Наталья сказала, что она подруга отца. Ага, подруга. Знаем мы таких подруг, после которых батя благоухает непонятно чем, сухим и сладким. Мама духами никогда не пользовалась, так что сразу было понятно, кто откуда пришёл. Непонятно было другое: как мама могла это терпеть. А вот на что клюнул отец, ясно сразу: я как увидел эту Наталью…

По телефону она наплела, что должна мне что-то рассказать. Спросила, может ли прийти к нам. Я сказал, нет. Она предложила встретиться в кафушке через дорогу. Кафушка! Что за слово идиотское. Я сказал, что вообще с ней встречаться не желаю. Тогда она оставила сахарный-мармеладный тон и объяснила, что отец велел ей что-то мне передать.

Я согласился. Чего терять-то. Терять уже было нечего, цветные помехи внутри сменились чёрным, тягучим киселём. Проспав до обеда, я доел хлеб с чаем и отправился в кафе. В школу я перестал ходить, ещё когда мама была жива – просиживал с ней в больнице, а она была не в том состоянии, чтобы призывать меня к дисциплине.

– Мама. Мама. Мама.

Шёл и бормотал. Вот ведь прилипла привычка – бормотание! Слова сами лезли на язык, и порой я не мог угадать, что сболтну в следующую секунду. Хорошо, что случалось это не часто. Не хватало ещё при Наталье начать бормотать.

…В кафе пахло горячим, мясным. Мимо проплыл круглый деревянный поднос с пышущей пиццей. У меня набрался полон рот слюны: горе горем, а есть охота. Очень охота. Перед глазами пошли мушки, резко подвело живот, ноги ослабли. Я рухнул за ближайший стол, готов был выдавить соус из соусницы и сожрать прямо так, с салфеткой. Подошла официантка, пошевелила губами. Я не понял, что она спросила. Мотнул головой: платить всё равно было нечем. Официантка настаивала, наклонилась, сунула мне под нос меню. Я боялся, что меня вырвет, пытался отмахнуться; руки были как вялые макаронины.

Я сжал голову, согнулся… Официантка встревоженно застрекотала. Затрясла меня за плечо.

– Олег? Эй, Олег! Девушка, воды принесите!

В руки ткнулся стакан. Я глубоко вдохнул, глотнул. Краем глаза заметил, как напротив уселась яркая, красивая женщина. Когда чуть-чуть полегчало, поднял голову.

– Лучше?

– Да.

Она протянула через стол руку.

– Наталья.

Я свою не протянул. Много ей чести, отцовой любовнице. Но рука у неё была изящная, тонкая, с белыми кольцами. Я где-то читал, что мужчины влюбляются в руки.

У мамы руки всегда были красноватые, а пальцы короткие и широкие. Маникюр она никогда не делала. А у этой Натальи – фиолетовые когти под мрамор.

– Олег, – сквозь зубы буркнул я.

– Знаю, – вздохнула она. – Петя о тебе рассказывал. Много рассказывал. Гордился тобой.

– Было бы, чем.

– Ему нравилось, что ты с его с куклами возишься, в театр ходишь. Я вот этих кукол на дух раньше не переносила. А потом, как послушала его… Так и влюбилась. Но я ему говорила. – Наталья поморщилась, на секунду осеклась. – Я ему говорила: отстань от этой мельницы, не бери столько в долг! Он же из-за этого умер. Не смог вовремя отдать, к нему пришли, потребовали. Видимо, угрожали. Сердце не выдержало…