Шрифт:
Теперь снова взялась за перо. Как разошлись поминавшие дедушку его приятели, Петр Сидорович отозвал меня от Сони и говорит:
– Вот что, Наташенька, должен я с вами переговорить по дедушкиному поручению. У меня есть письмо с его посмертной волей. Года два тому назад он мне передал его на всякий случай, велел вам отдать после его смерти. Держите его, Наташенька, – прочтите и, если что от меня понадобится, зовите без стеснения. Мы с дедушкой вашим всегда приятелями большими были, так кому же, как не мне, о внучке его, сироте, и позаботиться. А я пока что попросил Домну Степановну у вас ночевать. Ну, до свидания, Наташенька. Завтра после службы наведаюсь. А пока вот вам деньги, остаток от дедушкиных похорон. Месяца на два вам хватит прожить безбедно, как жили при дедушке. Домна Степановна будет о вас заботиться, с ней уже все переговорено. А там мы с товарищами придумаем, как вам дальше быть, что предпринять, куда вас пристроить на житье-бытье. Хлопотать надо будет, Наташенька. Дедушка-то, может, что и написал об этом в своем письме, завтра все расскажете, вместе все обдумаем и решим.
Сказал, сильно пожал мою руку и ушел, сунув мне какой-то серый конверт. Сейчас этот конверт лежит распечатанный передо мной, а само письмо дедушки я вшила в страницы своего дневника, потому что оно является для меня незаменимым сокровищем и последней волей дорогого моего старичка…
Сейчас ночь. Темно за окнами. За беспросветной мглой кроется Волга. Ни луны, ни звездочек не видно нынче в задернутом темными тучами небе. Гремит трещотка ночного сторожа, и слышатся время от времени его тяжелые шаги по деревянным мосткам вдоль нашей улицы.
Теперь я все знаю. Знаю последнюю волю дедушки. Вот оно, его бесценное письмо, передо мной. Я сохраню его, как и этот дневник, до седых волос, до самой своей смерти.
«Милая моя внучка, – написано в этом письме твердым, крупным, отчетливым дедушкиным почерком, – родная моя Наташа, пишу я тебе на случай, если Господь Бог пошлет мне неожиданную смерть и не успею я выразить тебе мою предсмертную волю словесно.
Вот о чем я хочу сказать тебе, Наташенька: как умру я, девочка, останешься ты одна-одинешенька на свете и некому уже будет работать на тебя и на твое воспитание. Мечтал я дожить до того счастливого дня, когда увижу тебя взрослой, ученой, образованной барышней. Но коли придется умереть раньше того срока, некому будет платить за тебя, Наташа, за твое учение.
Так вот в чем моя последняя воля: как помру я волей Божией и схоронишь ты своего дедушку, так и поезжай, не откладывая, в Петроград. Даю тебе адресок (внизу письма его прилагаю) того хозяина, старика-француза, у которого в мастерской работала твоя мать. Матерью твоей в мастерской господина Франсуа Лотье очень дорожили, и очень горевал хозяин, когда она скончалась. Познакомились мы с ним на похоронах Машеньки, и сказал мне этот француз, что если когда и тебе вздумается пойти по материнской дороге, так они с женой безо всякого промедления возьмут тебя к себе в мастерскую. Бога призвал мне на этом в свидетели француз.
Вот, Наташенька, и наступило такое время. Прочтешь ты это письмо, когда не будет уже с тобой твоего дедушки. Приготовишь, соберешь все пожитки, с Петром Сидоровичем посоветуешься насчет нашего небогатого имущества, попросишь его продать все и купить тебе билет на дорогу. И поезжай с Богом в Питер, прямо в мастерскую дамских нарядов Лотье. Там у них работай прилежно, Наташа, молись Богу, в церковь ходить не ленись, дедушку поминать не забывай. Да перед будущими товарками не кичись тем, что их всех ученее, что получала образование в гимназии. Помни, гордого Бог не любит, а смиренным Он, Милостивец, всегда покров и защита. Хозяев слушайся, старших почитай.
Ну, Господь с тобой, внученька, живи правильно, и не оставит тебя Милосердный Отец наш Небесный. Любит Он и бережет бедных сирот, а я перед Ним всегда твой молельщик и проситель – дед твой Павел Иволгин».
Наконец-то пришли они ко мне, мои благодетельные слезы, и не тогда пришли, когда я в первый раз читала это письмо, а теперь, ночью, когда прочитываю его снова и снова. Милый дедушка, я сделаю все, как ты мне велишь!..
Вечером, в день похорон дедушки, пошли мы с Соней Измайлович к Кулькиным. Встретил нас «Иван Грозный», сам отпер двери, помог снять кофточки, а потом просунул голову за дверь и крикнул в соседнюю комнату.
– Катя, Ваня, Лева, Саша, бегите встречать дорогих гостей!
И по чти тотчас же мы были окружены тремя краснощекими, пышущими здоровьем мальчуганами-подростками и серьезной, высокой некрасивой девочкой, ученицей старшего класса нашей гимназии. С Катей мы поцеловались по-приятельски. Мальчики зашаркали ногами. Вышла жена Ивана Сергеевича, маленькая, добродушного вида толстушка, такая же румяная, как и дети.
– Вот, Лизонька, Наташа Иволгина, у которой стряслось несчастье – дедушка умер.
Мы с Соней невольно переглянулись. Не верим даже, что у нашего «Грозного» в голосе нашлись такие мягкие, сердечные нотки. А он уже хлопотал у чайного стола: помогал жене и детям накладывать нам варенье и печенье на блюдечки, готовил бутерброды с колбасой и с сыром. И жена его так ласково обо всем меня расспрашивала, все больше про покойного дедушку и что я думаю дальше предпринять.
Я все чистосердечно им рассказала: и про письмо с дедушкиной последней волей, и про мой скорый отъезд в Питер.
Услышал про все это Иван Сергеевич, вскочил со стула и забегал по столовой.
– Ужасно все это, Иволгина. Как же можно гимназию бросать? Да ведь это… это…
Он не договорил и в волнении взъерошил себе по привычке волосы.
– Что ж делать! – отвечаю ему. – Такова была, Иван Сергеевич, дедушкина последняя воля.
Он горячо и взволнованно заговорил о пользе образования, и странности дедушкиной последней воли, и о необходимости поступить вопреки ей.
Я все внимательно выслушала, а потом стала оправдывать дедушку.
– Дедушка не хотел никому причинять из-за меня забот. Он сам терпел много лишений в жизни и научился ценить каждый грош, зная, как дорого он достается рабочему человеку.
– Жаль мне вас бесконечно, – продолжал Кулькин, – свернете вы из полосы света прямо в темноту.
Я понимала, что он прав, но все же его слова не повлияли на мое решение.
После чая, когда мы, дети, вышли в гостиную и сели играть в лото, старший сын Кулькиных, Ваня, лукаво улыбнулся и сказал:
– А мы знаем, что ваши гимназистки нашего папу «Иваном Грозным» прозвали и боятся его уроков пуще огня.
Соня Измайлович покраснела как рак и стала отнекиваться. А я и говорю:
– Что ж, это правда… Только ведь никто не знает, сколько чуткости у вашего папы таится в душе.
– Только не по отношению к лентяйкам, – оправившись, вмешалась Соня, – тут он и вправду не знает жалости.
– И поделом. Математика – такая важная наука, – тоном взрослого заявил восьмилетний Лева Кулькин, самый младший из ребятишек, – что ее необходимо знать с самых юных лет.