Собака кашлянула, старик сказал ей что-то на своем языке, она подняла морду, с благодарностью посмотрела в его черные глаза и тихо заскулила.

Глядя на меня, цыган хрипло проговорил:

– Кон ту?

– Что?

– Сыр тут кхарна? – он продолжал смотреть на меня, вскинув седые брови.

– Я вас не понимаю. Я не говорю по-цыгански.

– Аи! Аи! – закивал цыган.

Сообразив, что мне надо отсюда сматываться, я глупо улыбнулся, сунул руку в карман и, стараясь унять дрожь, попятился назад.

– На дар, – снова прохрипел цыган и пошел вперед. Потом остановился, махнул рукой собаке, и с его губ слетела очередная непонятная мне фраза: – Йав кэ мэ.

Собака высунула из пасти язык, точнее, как мне показалось, он оттуда просто выпал, тяжело задышала и не спеша поковыляла по запыленной тропинке за хозяином. Метров через пять дед снова остановился, посмотрел в мою сторону, поднял трость, описав её концом невидимый символ в воздухе, и пошел прочь.

После встречи с дедом и без того поганое настроение ушло в минус. Да, дела у меня сегодня не фонтан, хожу как в воду опущенный, все раздражает, настораживает, и вроде даже воздух наэлектризован. К чему бы это? Говорят, некоторые животные предчувствуют надвигающуюся опасность, может, я тоже что-то предчувствую? Опасность? Да нет, я просто накрутил себя, сделав из мухи слона. Все будет хорошо, а цыганский табор надо выбросить из головы. Не думать об их существовании, не думать о старике, его старой больной собаке.

И все-таки, как-то неспокойно было на душе. Тревожно!..

Минут пять спустя меня окликнул Кирюха.

– Слав, ты где ходишь? Отец стол теннисный привез, пошли, сыграем.

– Я его видел.

– Не гони, где ты мог его видеть, отец час назад приехал.

– Не про стол твой говорю, цыгана старого видел у водонапорной башни.

– С бородавками который? Я его утром тоже видел.

– Где?

– По улице нашей ходил. Пес у него ваще – капец! Весь в язвах, от него воняет мерзко, они хоть бы раны обработали.

– И хрипит, – тихо сказал я, решив, что язвы собаке обрабатывают. Не может старик спокойно смотреть, как его верный друг мучается от боли. Просто псу осталось жить считанные недели, а может, и того меньше, и раны появляются уже на ровном месте. Обрабатывай не обрабатывай, результата не будет.

– Кто хрипит? – не понял Кирилл.

– Собака его.

– Ага. Блин, а старику на Хэллоуин без маски приходить можно, такая физиономия – ваще.

– Зачем они сюда приехали?

– Забей, пошли к нам, сыграем в теннис два на два. Сделаем Лильку со Стасом.

Я обернулся назад, посмотрел на то место, где столкнулся с цыганом и поплелся за Кириллом.

– Сделаем их. Порвем! – Все Кирюхины мысли были заняты предстоящей игрой.

По дороге мы встретили соседку – бабу Марусю. Она шла вдоль забора, а заметив нас, быстро зашептала:

– Мальчишки, вы старика лохматого здесь сейчас не видели?

– Цыгана? – спросил я.

– Во-во. Цыгана!

– Он вроде к своим пошел. А он вам нужен?

– Избавь Бог! Значит, ушел, – облегченно вздохнула баба Маруся и перекрестилась. – Тогда ладно. А я как из окна его увидела, глазам не поверила. Он! Ей Богу, он. Цыган!

– Вы знакомы, что ли? – спросил Кирилл.

– Шестьдесят лет назад на опушке цыганский табор остановился. Мне пятнадцать было и отлично помню, как старик с мясистым носом и бородавками по деревне ходил, кого-то высматривал. Не к добру сейчас их кибитки снова здесь остановились. Ой, не к добру, мальчишки.

– Обознались, баб Марусь, – усмехнулся Кирилл. – Сами сказали, шестьдесят лет назад цыгане в этих краях останавливались, или думаете, старику уже за сто перевалило?

– А шут его знает, может, и перевалило. Обознаться я не могла, у нас в деревне после их отъезда беда за бедой случалась. Старики почти все вымерли: и здоровые и хворые – за три недели преставились. Скотина вся передохла! Трое мужиков в речке утонули, один с ума сошел, с десяток без вести пропали, а Бабаевы в своём доме сгорели.

– Какая связь с цыганами, баб Марусь?

– А другой связи и нету, – по-стариковски рассудила баба Маруся. – Мне вот мать тогда рассказала, что за несколько лет до несчастий в деревне цыганка появилась. И вроде как она из табора сбежала к нашему деревенскому мужику. Цыгане потом искали её, но те скрылись и больше в деревне не появлялись.

Мы с Кирюхой переглянулись. Бабе Марусе семьдесят пять лет, конечно, глупо верить ей на слово, все она перепутала. Шестьдесят лет назад здесь были одни цыгане, теперь остановился совсем другой табор. Во всяком случае, мне в это очень хотелось верить.

– Неспроста кибитки на опушке стоят, – повторила баба Маруся уже не шепотом, а своим обычным – чуть дребезжащим – голосом.

И ушла. Правда, прежде чем скрыться за своей калиткой несколько раз оборачивалась, как будто опасалась, что кто-то идет за ней следом.

– Тяжелый случай, – Кирилл покрутил пальцем у виска. – С её зрением все старики на одно лицо кажутся. Хочешь прикол? Она три дня назад меня с Митькой Перумовым спутала. Прикинь, Слав! Я и стокилограммовый Митька.

– Перебор, – согласился я.