А теперь вот она положила на стол руки, как два бесполезных предмета, и внимательно разглядывает их, изучает, словно ищет им применения. "Совсем ногти запустила", - думает отвлеченно, тянет время, поскольку и в самом деле не знает, что делать - вытащить Элизбара из его раковины или эту втащить к отцу за волосы... А может быть, проглотить все, как проглотила от Лизико немало горьких слов и несправедливых обвинений, только бы сохранить "хорошие отношения"; или все же внести ясность; имеет ли это смысл, когда не осталось ни уважения, ни стыда, ни запретов... Сейчас ей особенно не хватает Элизбара, и в то же время она не хочет его видеть. А ведь он здесь, в двух шагах, и в любую минуту может выйти. Он дышит тем же воздухом, что и они, в сущности, уже вдохнул смертельную дозу яда, просто еще не знает об этом... Не знает, что его ждет, какой позор, какую кару обрушила дочь на его голову, и беспечно постукивает на машинке, стучит, как дятел в квишхетских лесах...

А вот дочери его гораздо лучше, чем до прихода к мачехе. Тайна извела ее, как нарыв. Она не могла поделиться ни с мужем, ни с мачехой. А при виде Раждена на нее вообще находил столбняк, она терялась, лепетала, заикалась и придумывала любой повод, чтобы уйти, закрыться в комнате, в ванной, в туалете... все равно где, только бы не чувствовать его взгляда, пронизывающего до костей. Элисо оставалась единственным человеком, кому она могла доверить свою тайну, и все-таки она медлила, гордость не позволяла предстать перед мачехой беспомощной и беззащитной или хуже того - вызывающей жалость: вдруг она просто отругает ее, как девчонку, как дочь или пусть даже падчерицу. Лизико нуждалась в сердечном сочувствии другой женщины, в женской солидарности, но только от той, кто не использует во зло ее откровенность и не попытается под видом сочувствия оказать давление. Такой была только Элисо, если, разумеется, она, по обыкновению, не впадет в панику и тем самым не перепугает ее еще больше... Но вот боль снята, нарыв исторгнут, самое трудное сказано. Опасности для жизни больше нет. Теперь ее беспокоит другое - она боится пасть слишком низко в глазах Элисо и потому, как может, приукрашивает квишхетский эпизод. Но чем больше старается, тем отвратительней видится происшедшее: она оказывается не жертвой недоразумения или же, выражаясь юридически, не "объектом насилия", а союзницей, соучастницей, партнером или, попросту, стервой, шлюхой, похотливой сучкой... Вот что она читает на лице Элисо и вспыхивает, негодует на непонимание, назло ведет себя еще более вызывающе, не считаясь ни с возрастом, ни с родством (какая разница! кому какое дело!), и чем шире распахиваются от ужаса глаза Элисо, чем брезгливей кривятся и бледнеют ее губы, тем больше она торжествует в душе, словно пришла сюда только для того, чтобы причинить ей боль...

– Хочу есть. С утра ничего не ела!

– Все, что есть, на столе, - сухо отвечает Элисо.

На столе стоят хлебница с хлебом и керамическая масленка.

– А нож?!
– спрашивает Лизико, озираясь.

– Не помнишь, где у нас ножи?!
– Элисо пытается рассердиться, но безуспешно.

Она вообще удивлена своим спокойствием; и предположить не могла, что так равнодушно выслушает весть о несчастье дочери (а хоть и падчерицы!)... Не то чтобы сразу свыклась с новостью, а словно ждала чего-то в этом роде, и вот наконец, слава Богу, случилось! Слава Богу? А почему нет? Разве свершившаяся беда не лучше бесконечного ожидания беды? Лучше. Конечно, лучше. И все-таки жалко Элизбара, так самозабвенно (а на поверку тщетно) стучащего на своей машинке. Дятел хотя бы находит жучка, червячка... А какой смысл воспроизводить и исследовать человеческие слабости, если нет границы между запретным и дозволенным... Если не человек оказывается жертвой страстей, а страсть оказывается нечеловеческой, а потому не заслуживающей ни гнева, ни сострадания...

– Я спрашиваю, что было потом?
– Она вдруг с силой ударила кулаком по столу.

Вот, оказывается, для чего нужны руки! Не пекись она о спокойствии Элизбара, переколотила бы, разнесла бы все в этой комнате; хотя, будь способной на это, не стала бы чиниться....

– Что было, то и было, - спокойно отвечает Лизико, поскольку не хуже Элисо понимает бессмысленность вопроса. То, что потом, всегда и везде одинаково.

Нож она нашла (в ящике буфета), стоит на стуле коленками (никак не откажется от детской привычки), локтями упирается в стол и сосредоточенно намазывает масло на кусок хлеба. И со всей серьезностью предупреждает Элисо:

– Прежде чем выносить приговор, вспомни, где ты живешь, в какую эпоху и, главное, в какой стране. Мы народ особый, Элисо... Вернее, вообще уже не

народ, - продолжает она, не меняя интонации.
– Между прочим, по вашей милости... по милости старшего поколения... Если вы уже не могли или не хотели жить, зачем было нас рожать?! Потому и бегут все отсюда со всех ног, не оглядываясь... Вчера узнала, и моя Като бежит... Была единственная подружка, и та уезжает... Вот возьму и тоже уеду... затеряюсь, ищите потом...
– Она вдруг почувствовала, что ужасно хочет, чтобы Элисо хотя бы из вежливости прервала ее, хотя бы делано рассердилась: "С чего это нам бежать?! Не вижу повода! А ты если не меня, хоть отца пожалей". И, чуть ли не до слез растроганная этим простодушным детским желанием, она продолжает резче, вызывающе: - И правильно делают. Так и надо... Вы не оставили нам ничего, что стоило бы беречь, ни молочного зуба с привязанной ниткой, ни первую куклу с оторванной рукой, ни залитой слезами первой любовной записки... Ничего. Ни уважения к живому, ни памяти о мертвых... К этому и ты приложила руку, дорогая моя мачеха. Но я все равно очень тебе признательна, давненько так вкусно не ела.

– Между прочим, не мешало вымыть руки перед едой!
– строго выговорила Элисо.

– Рук не мыли даже ученики Христа, я же всего-навсего твоя ученица... едко отшутилась Лизико.
– Во всем, - добавила погодя.

– Бессовестная, - сказала Элисо своим рукам, лежащим на столе.

– Человек мерзок не тем, что входит в его уста, а тем, что из уст исходит, - ни к кому не обращаясь, говорит Лизико, бросает нож на хлебницу, распрямляется и потешно потирает руки.
– Короче, моя дорогая, вот так на сегодняшний день обстоят наши делишки... Большое спасибо за завтрак... продолжает беззаботно, словно заглянула в родительский дом только перекусить по пути, а все рассказанное - болтовня из вежливости, чтобы не подумали, что она пришла ради хлеба с маслом.
– Очнись!
– вдруг злится она.
– Протри глаза! Мы же горим, Омбре! Время вышло!
– И уже обычным тоном: - Для верности нужно время, а измена - секундное дело.

– Неужели...
– запинаясь, начинает Элисо, но Лизико не дает ей договорить.

– А вот этого я точно не смогу объяснить, - смеется через силу.
– Это каждая женщина понимает сама. Главное, что это не зависит от тебя, ты подчиняешься или нет, но в обоих случаях гибнешь. Гибель неизбежна! Ура! Ты что, все забыла? Не помнишь, что с тобой творилось?
– деланым смехом, насилу смеется Лизико.
– Ооо-о, воистину это страшная сила! Злая. Неуправляемая. А ты всего-навсего игрушечная кукла, и ничего больше...

– Но неужели ты даже об отце не подумала? Даже отец для тебя ничего не значит?
– все-таки доканчивает свою мысль Элисо.

При этом все ее внимание обращено к комнате Элизбара, но она не знает, чего хочет больше: чтобы Элизбар не слышал их или напротив - услышал, вышел и будь что будет. Но из кабинета по-прежнему доносится только стук печатной машинки. Значит, работает, а раз так, для него ничего другого не существует - ни жены, ни дочери...

– Отец - писатель, он меня поймет... обязан понять... Между прочим, ты тоже обязана. Вспомни, ведь я Омбре...
– Лизико едко улыбается, стоит коленками на стуле, руки сложила на груди.
– Говоря по правде, не такое уж он чудовище, как вы с отцом расписывали... Просто настоящий мужчина, напористый, упрямый, самовольный... Знает, чего хочет, и знает, как это заполучить. Не похож на нынешних тонкошеих. Вы или не раскусили его, или повторяете чужие слова... Главное, не трусить, Омбре!.. Помнишь?