"А все-таки понимает ли он сам, что он его сбросит, непременно сбросит, раз уж понес..." - медленно проговорил тогда Вадик дома, впервые прочитав еще пахнувший типографской краской сборник "?????????", пришедший по почте вместе со вложенной в него лаконичной, небрежно-остроумной запиской.

– Ты о чем?

– Нет, я так...
– Разговор этот вспомнился и был понят много потом, когда вспоминать и понимать стало излюбленным занятием...

...В руках Иды оказалась твердая фотографическая карточка, со стершимися краями...

"Williams photo. 1915. Crimea".

...Белый, ослепительно-белый костюм щегольски опирающегося на стек Вадика. Кажется, что морской ветер безопасен для его безупречного пробора, от которого за версту веет царскосельским глянцем... Улыбка пятнадцатилетнего Вадика по-взрослому сдержанна.

Ида смотрит в объектив с детской серьезностью. На ней - белое кисейное платьице, из выреза которого выступают худые ключицы и длинная шея. Темные волосы распущены - хорошенькая девочка-подросток в возрасте гадкого утенка.

Рядом с Идой, справа, стоит Сережа. Это московский вариант Пелама. Вместо безупречного глянца - чуть нарочитая обаятельная небрежность. Небрежна непринужденная поза. Волосы чуть взлохмачены ветром. На Сереже серый pull-over и серые фланелевые брюки, даже складка на которых значительно уступает острой, как бритва, складке Вадиковых...

Над скалой Парус навсегда застыли в своем полете беззвучно кричащие чайки...

"Williams photo. 1915. Crimea" - серебряным тиснением внизу.

Глухой стук копыт по каменистой тропинке: звезды просвечивают сквозь закрывшую небо черную листву.

Тропинка все круче, грудь лошади раздвигает хлещущие ветви...

"Не бойтесь, благородная госпожа, они не настигнут нас - я готов поклясться в этом своим мечом!"

Заросли все гуще - Господи, как темно! От полурадостного ужаса холодно в груди...

– Они нас не настигнут!
– Рука, держащая Иду за талию, становится тверже: лошадь перепрыгивает какую-то яму...
– Им не придет в голову, что я поскачу горами, ни за что не придет..."

"Не придет, потому что это - безумие", - думает Ида. Сережино лицо совсем близко: оно кажется как-то осунувшимся от играющего в каждой черте азарта: Ида видит; как он в нетерпении кусает губы, когда все же приходится ехать медленнее.

Игра владеет всем его существом: "они" - сейчас это для него не Вадик, не Женя, не Саша Дмитриев и не обожающая мужские роли Наташа Иванова-Вельская, а враги, преследователи настолько настоящие, что, уходя .от них, он ни минуты не колеблясь мчится, рискуя лошадью, собой и Идой, в обход - по лесным тропинкам склона...

...Уже третий день долина между Профессорским уголком и Алуштой служит ареной развернувшихся на ней подвигов Круглого Стола...

Во флигеле дачи Ржевских находится теперь замок, в котором Ланселота - Сережу, благополучно похитившего Гвиневэру - Иду, ждут сообщники: "синие" рыцари - Володя Дмитриев и Игорь Львов. Разумеется, окончательно отстав, преследователи - "черные" рыцари - вернутся обратно и, собравшись там под всеми знаменами, пойдут осаждать "синий" замок: тогда игра перейдет в новую фазу.

...Преследователи остались далеко позади. Медленный ход Букки. Черные, уходящие в звездное небо кипарисы. Черепичные крыши белеющих в темноте длинных домов, окна которых выходят на внутренние веранды...

"- О чем Ваши мысли, сьер Ланселот?

– Неплохо бы как-нибудь использовать флот для дальнейшего ведения войны..."

Под "флотом" подразумевается легкая, небольшая, но весьма недешевая яхта "Афродита", на которой Сережа и Вадик иногда сутками пропадают в море. Особенно нравятся им берега в сторону Коктебеля...

" - И не следовало же высокородным Вашим родителям дарить Вам эту яхту...

– Отчего же?
– Сережа негромко смеется.
– Прежняя "джонка" нас с благородным сьером Черным Рыцарем решительно перестала устраивать".

Каким светлым кажется в темноте Сережино лицо, такое беспечное сейчас, когда сцена погони выиграна!

Копыта Букки цокают по камням мостовой...

...Сколько времени она сидит уже на полу у выдвинутого ящика бюро, держа перед собой фотографии и глядя на Сережу, на его отчего-то серьезные губы, открытые серые глаза и чуть взлохмаченные морским ветром волосы...

Сережа... Сережа... Сережа!

24

– Мне хотелось бы с Вами познакомиться.

Эта прозвучавшая по-русски фраза заставила Тутти вздрогнуть.

На девочку, стоявшую сейчас перед ней, Тутти обратила внимание еще в классе. Удивительного в этом не было: девочка, сверстница Тутти, поражала чем-то с первого взгляда. Она казалась как-то болезненно-хрупкой, с серовато-нездоровым цветом лица: лицо это, обрамленное прямыми пепельными волосами до плеч, поражало контрастом если и не совершенно взрослых, то выявленных уже твердых черт - высокого лба, форма которого напоминала лоб инфанты Маргариты на портретах Веласкеса, красиво очерченных серых глаз, которые казались больше, чем были на самом деле, из-за глубоких фиолетовых теней под ними, красивым, хотя и не маленьким носом с горбинкой, немного тяжелым подбородком - с выражением едва восьмилетнего ребенка в этом слишком определенном для двенадцатилетней девочки лице. Странное, но какое-то светлое ощущение детскости вообще исходило от этой чем-то неуловимо похожей на портрет Маргариты "в серо-розовом" девочки... Впрочем, это была задумчивая серьезная детскость больного ребенка.