– Вы ранены, Сережа?!
– Имя само невольно сорвалось у обеспокоенно вскочившего Вишневского.
– Что же Вы молчите?

– Пустяк, право... В ногу - навылет. Крови немного вышло, а так...

– Ну-ка...
– Некрасов легко поднялся и подошел к Ржевскому.
– Так... Так...

– Ох!

– Попал... Вы зря полагаете, что ранены навылет, юноша.

– Видите ли, г-н штабс-капитан, - морщась от боли, но в прежней небрежно-насмешливой манере ответил Сережа, - я по наивности полагал, что если дырок две, то рана - сквозная.

– Между прочим, их три. Две было пули. Одна из них... чувствуете?

– Пожалуй... Вы правы.

– Пожалуй, придется ее оттуда извлекать.
– Некрасов нахмурясь вытащил из кармана перочинный нож.
– Хирургических инструментов нет и, что небезынтересно, не предвидится.

– Что же поделать, - обойдемся без них.
– Сережа, начавший бледнеть уже на глазах, улыбнулся Некрасову.

– М-да... Вишневский, у тебя, кажется, оставалось еще кёльнской воды...
– Юрий провел пальцем по лезвию.
– Больше стерилизовать этот, с позволения сказать, ланцет особо нечем... Хотя постой-ка! Еще можно прокалить, - Юрий усмехнулся.
– Впрочем, даже если что и попадет, загноиться Ваша рана, может статься, и не успеет.

Вишневский все же извлек из потрепанного несессера стеклянный флакон, по дну которого переливалось небольшое количество жидкости, и передал Юрию.

– Теперь, пожалуй, сойдет. Порви пару платков - бинта не хватит. Да, кстати, - Некрасов подошел к столу и, плеснув в мутный граненый стакан самогону, протянул его, вернувшись, Сереже, - выпейте-ка! Конечно, это несколько уступит наркозу у первоклассного дантиста.

– Спасибо, - Сережа отвел рукой остро пахнущий самогон.
– Не надо, это лишнее.

– Соразмеряйте свои силы, молодой человек, - с поразившей Вадима ненавистью процедил Юрий.
– Пейте! Я не одну минуту намереваюсь ковыряться в Вашей ноге.

– Благодарю Вас, г-н штабс-капитан.
– Сережа столкнулся с прищуренными глазами Некрасова твердым, неожиданно взрослым взглядом серых глаз.
– Я знаю себя и свои силы.

– Смотрите...
– Некрасов пожал плечами.
– Вишневский, помоги-ка ему...

...Последовавшие за этим минуты Вишневский избегал смотреть на посеревшее лицо Сережи. Ему казалось, проще было следить за движениями окровавленного лезвия, залезавшего все глубже и глубже в рану. Но, несмотря на все усилия следить только за руками хмуро сосредоточенного Юрия, он все же видел краем глаза изо всех сил закушенные губы, прилипшую ко лбу прядь волос и как-то странно спокойно, словно не от боли, а от очень большой усталости закрытые глаза.

"Странно, у кого-то я видел уже это обыкновение: когда очень больно закрывать глаза, не зажмуриваться, а именно закрывать, как будто веки сами опустились от тяжести боли... Ах, ну да, у кого же еще... Необычная, несколько томная манера, словно говорящая о слабости... Мальчик, однако, далеко не слаб... Даже не застонал ни разу, а боль, несомненно, адская. Когда это, наконец, кончится?"

– Есть! Полюбуйтесь, прапорщик, - Некрасов держал в пальцах окровавленную пулю.

– Нет, спасибо, - Сережа слабо улыбнулся искусанными серыми губами. Я не могу похвастаться, что хорошо переношу вид крови.

– Очевидно Вы не очень еще привычны к ее виду, - уже доброжелательнее рассмеялся Юрий.

– У меня, пожалуй, была возможность привыкнуть, - ответил Сережа и не без некоторой внутренней позы прибавил: - Хотя меня самого убивали всего один раз.

2. 1918 год. Дон. Армия Краснова

– Это, кажется, твой - гнедой у коновязи?

– Что, неплох?
– Евгений взглянул на Сережу и улыбнулся.
– Рысь немного тряская, и с капризами, как всякая хорошая лошадь.

"Это похоже на реальность сна. Дневные элементы правдоподобно сплетаются в самых невозможных сочетаниях. Выглядит естественно - а поверить невозможно. И я бы предпочел проснуться".

– А зовут?

– Вереск.

В солнечном луче кружилась пыль, но в хате было полутемно. От длинной беленой печи веяло прохладой.

Сережа сидел на подоконнике, у настежь распахнутого оконца. В палисаднике росли высокие ярко-малиновые мальвы и крупные подсолнухи. За палисадником в окошке видна была ветхая от времени коновязь и пустая, раскаленная поднявшимся в зенит солнцем площадь.

В свои семнадцать лет Сережа выглядел четырнадцатилетним: сероглазый, со слабым румянцем на щеках, с темно-русыми, немного жесткими волосами, давно не стриженные пряди которых лезли в глаза и почти закрывали шею.

Они совсем не были похожи друг на друга: Евгений был бледен, до обманчивого впечатления хрупкости тонок в кости (по-мальчишески долговязый и худой, Сережа был крепче сложением), темноволос. Его глаза были темно-карими, большими, с ускользающе-тревожным выражением.

Евгению казалось, что за все это время брат словно и не повзрослел только вытянулся... Господи, как же странно видеть на его плечах привычные погоны... ремни... шашка... шпоры на пыльных сапогах...

– Вереск... Хорошее имя для такой масти. Тэки вообще великолепные лошади, - и в голосе Сережи звучали какие-то мальчишеские совсем интонации. Все в нем было таким же, как тогда, раньше, даже жесты и черты, которых не помнил в нем Евгений, казалось, и не забывались никогда: привычка резко вздергивать подбородок, обаяние чуть виноватой улыбки.
– Хотя больше я люблю белых лошадей. Когда-нибудь у меня будет конь чистой арабской породы. После войны, конечно. И сбруя в восточном стиле - закажу по своему эскизу.