Итак, трагическим событием в жизни Ясенского была его преждевременная смерть. Не инсульт ли? Людям горячим часто случается умирать от инсульта или, как говорили в старину, от «удара»; погорячился, "кровь бросилась ему в голову" — и конец.

А может быть, кровь лилась из простреленной головы?

…Посмертная судьба Виктора Кина менялась на глазах, демонстрируя своей переменчивостью, какими извилистыми были пути заталкивания истории в небытие. Повторяю: процесс этот совершался неравномерно, зигзагами. Начался сразу; и необязательно, чем позднее — тем лживее; иногда наоборот. Например, как мною уже рассказано, Лев Славин в 1965 году сообщил, по крайней мере, в своих воспоминаниях, что с Кином случилось нечто «чудовищное», — а в 1961-м, то есть на четыре года раньше, в тот памятный год, когда Сталин был вынесен из мавзолея, а в год XXII съезда, — Б. Галанов, преподнося читателю биографию того же Виктора Кина, ни о чем чудовищном не упоминает*. (Многое, по-видимому, зависело не только а от напора издательств, а и от отпора биографов.) У Галанова выходит нечто благостное: умер человек и умер. Должен каждый человек когда-нибудь умереть. Это само собой разумеется. Где, когда, отчего — зачем огорчать читателя?

* Б. Галанов. Виктор Кин и его роман. В кн.: Виктор Кин. По ту сторону. М.: Гослитиздат, 1961.

Семидесятые годы — уже почти сплошь эпоха неупоминаний. Либо о гибели в заключении не упоминается вовсе, либо жизнь погибшего превращена в жизнь путешественника.

Приведу пример виртуозного умения избежать слова «гибель».

Бетал Калмыков, первый секретарь Кабардино-Балкарского обкома партии, в 1938 году был расстрелян. Затем реабилитирован, и ему — редкая почесть дли расстрелянного! — на одной из площадей Нальчика воздвигнут памятник. Вот как сообщается о его гибели в очерке В.Чимарева и В.Комиссарова "Главное — впереди!" (мне представляется, у Калмыкова уже позади).

"Бегают по улицам Нальчика мальчишки и девчонки, для которых имя его история. И непо-нятно им подчас, почему их деды и бабушки нередко приходят к памятнику, установленному на площади, смотрят на бронзового Бетала, не вытирая слез"*.

* Альманах «Прометей». М.: Молодая гвардия, 1972, т. 9, с. 19.

Вот тут бы Чимареву и Комиссарову самое место и объяснить недоумевающим мальчишкам и девчонкам, с чего это их бабушки и дедушки нередко расстраиваются, глядя на памятник. Какая могла быть правдивая, увлекательная и поучительная повесть! Но книга молчит. Будем надеяться, «подчас» пробалтываются бабушки и дедушки.

Это — способ умолчать о расстреле. А вот способ умолчания о ссылке и лагере.

Философ, лингвист, теоретик литературы, исследователь Достоевского и Рабле, автор теорети-ческих работ о русском и западноевропейском романе, М.М.Бахтин провел несколько лет в ссылке в Казахстане. Сейчас он живет в Москве*. В честь его 75-летия, в Саранске в 1973 году издан сборник статей "Проблемы поэтики и истории литературы". Юбиляру посвящена почетная первая статья, открывающая сборник. Но правдивого жизнеописания юбиляр не удостоен. В статье В. Кожинова и С. Конкина о его ссылке — ни звука. Просто Бахтин — очевидно, такой уж подвиж-ный характер! — предпочел изучать историю русской литературы в глуши, подальше от централь-ных архивов и библиотек. Читаем:

"Вскоре после выхода книги о Достоевском М.М.Бахтин поселился на границе Сибири и Казахстана, в г. Кустанае".

Сам поселился. Поселил себя сам. Жил-жил в Ленинграде, взял да и переехал. В глушь — в Кустанай.

* 7 марта 1975 года М. М. Бахтин скончался. — Примеч. 1975 года.

В № 9 альманаха «Прометей» за 1972 год напечатана автобиография П.А.Флоренского. Напо-минаю: священник П.Флоренский, родившийся в 1882 году, — русский религиозный философ, писатель, богослов, историк православия; ученый-энциклопедист: специальностью Флоренского была и математика, и теория перспективы в изобразительном искусстве, и электротехника, и интерпретация библейских текстов на разньгх языках. Во вступительном очерке к автобиографии Л. Палневский указывает дату смерти 1943 (кстати, не очень достоверную), но забывает указать причину: арест и заключение.

А поэт Осип Мандельштам пером А.Дымшица просто обращен в путешественника. Этакий поэт-непоседа. Жил в Петербурге; до революции побывал в Западной Европе, в Италии, в Париже, ну а потом принялся колесить по родной стране. На страницах предисловия А.Дымшица к тому «Стихотворений» Мандельштама, вышедшему после пятнадцатилетних мытарств в Большой серии "Библиотеки Поэта"*, рассказывается, что Мандельштам живал в Крыму, в Москве, в Петрограде, опять в Крыму, потом в Тифлисе, потом опять в Петрограде, опять в Москве, снова в Тбилиси, потом в Ереване, в Ростове, в Перми, в Абхазии, — потом, представьте себе, в крохот-ном городке Чердыни (на Каме), потом в Воронеже, — ну а потом, потом — "оборвался творчес-кий путь Мандельштама". Комар носу не подточит — все правда. А что Чердынь и Воронеж были ссылкою, а умер Мандельштам арестованным и, после тюрьмы, в пересыльном лагере под Влади-востоком, на творческом пути в тундру, — об этом предисловщик умалчивает. Хочу надеяться: потому и не выходил так долго — полтора десятилетия! — том стихотворений Мандельштама с отличным комментарием Н. Харджиева, что не могли подобрать литератора, который согласился бы умолчать истину: Мандельштам не умер, он был убит тюрьмою, ссылкою, этапом, лагерем.

* О. Мандельштам. Стихотворения / Вступительная статья А. Л. Дымшица. Составление, подготовка текста и примечания Н. И. Харджиева. Л.: Советский писатель, 1973.

Пушкин был убит — в 1837 году — императорским двором и Дантесом. Убит, а не умер. Так вот, хоть и без Дантеса, через сто лет Мандельштам в 1937 году тоже был убит, а не умер.

Подобная подмена — это, в сущности, вторичное убийство. И нашелся в конце концов человек, считающий себя литератором, у кого повернулась рука написать эту злодейскую ложь. Такой ценой — ценою извращения биографии поэта, вышли у нас на родине его стихи.

Мне скажут (и говорят): вот и прекрасно! вот и должно платить подобную цену. Не напиши Дымшиц своего окаянного вранья — не получил бы советский читатель принадлежащего ему наследства: поэзии Мандельштама. А так? Что ж! Дымшица можно не читать, можно даже выдрать его предисловие из книжки, а стихи Мандельштама дошли наконец до читателей. Следует даже быть благодарными Дымшицу. Он в некотором смысле доблестно принес себя в жертву.

Быть может, говорящие — арифметически правы. (Впрочем, замечу: советский читатель получил самую малость тиража. Иноземный тоже. Куда делся тираж? "Загадочная картинка".)