– Ничего, ничего... не плачь, скоро мама приедет...

Сама слезы с глаз тихонько вытираешь. Что говорить - нехорошо было.

А то играет, да вдруг задумается и спрашивает:

– Что же мама так долго не едет?

Скрепя сердце ответишь:

– Ничего,- скоро уж...

– Нет, ты мне правду скажи. Я ведь знаю, что ты обманываешь, вон глаза на нос спрятала. Скажи, когда приедет; я хочу знать. И очков не ищи, вон они у тебя под руками - все штуки твои знаю...

– Что ты, родимый, - говорю, - и совсем я тебя обманывать не хочу. Вот лето настанет,- она, сердешная, и приедет.

Точно нечистый языком вертел - право.

– Ты, - говорю, - не печалься. Она там в теплых-то краях поправится: здоровая да белая станет.

– А хорошо там?
– спрашивает.

– Очень, очень хорошо. Кругом цветы, деревья зеленые шумят, птицы поют...

– Это и у нас в деревне птицы поют и цветы цветут. Нет, ты мне скажи, что там особенного есть...

Нашел меня о чем спрашивать - я и так изворачиваюсь.

Ну и врала, что могла, смертный грех на душу брала - чистого младенца обманывала.

Так, словно горб мне на спину клали.

Просила барина: скажите правду-то сынку, Бога побойтесь. Какой там слушать не хочет.

– Ты,- говорит,- мне и сына убить вздумала, последнюю радость отнять желаешь? Он у меня,- говорит, - нервный, мать любил очень, и доктор предупредил меня, чтобы я его берег и ничего ему не говорил бы. Подрастет, забудет ее, окрепнет - тогда и скажем. Ты,- говорит,- старуха, не дури. Небось не раз в свою жизнь лгала, да еще ради худого.

Ему хорошо рассуждать было, сынка-то много ли видел. Приедет, поцелует, о здоровье спросит, когда поиграет с ним, а там опять уедет.

Я ведь с Феденькой день-деньской сидела и ночами его пестовала.

Каюсь, прав был барин в одном, что греха таить: случалось и соврать когда, да только не так. Страха того не было. Точно чуяло мое сердце - быть беде.

Судите сами - научила мальчика покойница Богу молиться за здоровье папы, мамы, дяди, тети - всех по порядку.

Как выучила - так и молился.

Вы подумайте только, за здоровье покойницы молился!

Он-то дитя неразумное, с него не взыщется, а грех-то на нас падет... Да что грех - оно бы еще ничего и так не оберешься, а вот каково-то - слова эти слышать...

Так умильно ручки сложит, на коленки встанет, голову к иконам подымет и раздельно, с сердцем просит:

– За здоровье папы, мамы.

И еще раз под самый конец маму помянет, помянет, потому, дескать, что больна она.

Бывало, после того ночами не спишь - всё думаешь, думаешь. Вот пойду и скажу - была не была, а потом сомненье возьмет - вдруг и взаправду напугаешь ребенка до смерти.

Глупая была.

Как Пасха пришла, стал наш Феденька радостный такой, все ходит, бумажки цветные собирает и карандашиком по ним водит.

– Что ты,- спрашиваю,- Феденька, делаешь?

– Я, - отвечает, - маме письмо пишу: пусть к празднику приедет, я ей яичко хочу подарить, больно уж загостилась там долго - домой пора.

Переехали мы к себе в имение - пошли новые игры да забавы. Целыми днями по двору ходим. У меня от сердца отходить стало. Ну, думаю, сошло с рук, господь миловал...

Только напрасно радоваться было. Бог-то всё видит и дела наши нам показывает как есть они.

День за днем, неделя за неделей, приехала к нам барынька одна гостить. Она еще и при покойнице бывала. Говорили там про нее разное - да чего не знаю, того не знаю. Только уж теперь ясно стало: решил на ней барин жениться.

Приехала барынька поздно вечером, когда Феденька спал, а наутро мы с ним гулять, как водилось, пошли.

Запамятовала я, что ли, но ничего про гостью-то касатику моему не сказала.

Гуляли это мы, играли, лошадок кормить ходили, а потом садом домой пошли.

И вдруг как вскрикнет мой Феденька:

– Мама!..

Да как побежит. Я за ним. И вижу, идут к нам навстречу барин с барыней под руку и улыбаются.

А Феденька все бежит и кричит:

– Мама, мамочка!

Голос от радости вздрагивает...

Я так вся и обмерла. Спаси и помоги Господи...

Только не добежал он до них шагов десяти, остановился вдруг, ручонки опустил и об землю.

Мы к нему, посинел весь, стонет, чуть губами шепчет:

– Мамочка...

Отнесли мы его в детскую, оттирать стали.

Пришел в себя, на барина посмотрел, на барыньку - ничего не сказал и опять глаза закрыл, только уж сознание не терял, а все просил его одного оставить.

На другой день как будто лучше ему стало. С кровати попросился, велел себя в сад везти в колясочке.