"Дитя моё, мне больше ничего не нужно, для меня всё кончено", – не поднимаясь, отвечает королева. Но так как девушка ещё раз настойчиво предлагает ей суп, который приготовила специально для неё, истощённая женщина говорит: "Хорошо, Розали, принесите мне бульон". Она ест немного, затем девушка начинает помогать ей при переодевании. Марию Антуанетту настоятельно просили не идти к эшафоту в чёрном траурном платье, в котором она была на процессе, – одежда вдовы была бы вызовом толпе. Мария Антуанетта – что значит для неё теперь то или иное платье! – не противится, она наденет лёгкое белое платье.

Но и в эти последние минуты ей уготовано последнее унижение. За эти дни королева потеряла много крови, все её рубашки испачканы. Желание идти в последний путь физически чистой естественно, и поэтому она хочет надеть свежее бельё и просит жандармского офицера, дежурящего в камере, выйти. Но, имея строгий приказ не спускать с неё глаз, он заявляет, что не имеет права оставить пост. И королева переодевается скорчившись, в узком пространстве между кроватью и стеной, а маленькая посудомойка загораживает собой её наготу. Но окровавленная рубашка – куда её деть? Женщине стыдно оставить бельё в пятнах на глазах у чужого человека – для любопытных и нескромных взоров тех, которые через несколько часов придут сюда делить её пожитки. Она скатывает бельё в комок и засовывает его за печку.

Королева одевается с особой тщательностью. Более года не была она на улице, не видела над собой просторного, свободного неба; пусть в этот последний свой выход она будет прилично и опрятно одета, и не женское тщеславие диктует ей такое решение, а чувство ответственности за сохранение достоинства в этот исторический час. Тщательно поправляет она своё белое платье, накидывает лёгкий муслиновый платок, выбирает лучшие туфли; поседевшие волосы прячет в двукрылый чепец.

В восемь утра стучат в дверь. Нет, это ещё не палач. Это лишь его предвестник – священник, но один из тех, кто присягнул республике. Королева вежливо отказывается исповедаться ему, она признаёт служителем Бога лишь священника, не связанного присягой, и на его вопрос, может ли он проводить её в последний путь, отвечает безразлично: "Как вам угодно".

Это кажущееся безразличие является в известной степени защитной стеной, за которой Мария Антуанетта готовит свою внутреннюю решимость, так необходимую ей для последнего пути. Когда в десять часов в камере появляется молодой мужчина гигантского роста, палач Сансон, чтобы обрезать ей волосы, она не оказывает никакого сопротивления, спокойно даёт себе связать руки за спиной. Она знает: жизнь не спасти, спасти можно лишь честь. Ни перед кем не обнаружить свою слабость! Сохранить стойкость и всем, кто желает увидеть королеву в унижении, показать, как умирает дочь Марии Терезии.

***

Около одиннадцати часов ворота Консьержери открываются. Возле тюрьмы стоит телега палача, нечто вроде фуры, в которую впряжена могучая лошадь, битюг. Людовик XVI к месту казни следовал торжественно – в закрытой королевской карете, защищённой застеклёнными окнами от причиняющих мучения выпадов ненависти и грубости зевак. За это время революция в своём стремительном развитии ушла очень далеко: теперь она требует равенства даже в шествии к гильотине, король не должен умирать с большими удобствами, чем любой другой гражданин, телега палача достаточно хороша для вдовы Капет. Сиденьем служит доска: и мадам Ролан, Дантон, Робеспьер, Фукье, Эбер – все, кто послал Марию Антуанетту на смерть, – свой последний путь совершат, сидя на такой вот ничем не прикрытой доске; ненамного осуждённая опередила своих судей.

Сначала из мрачного коридора Консьержери выходят офицеры, за ними рота солдат охраны с ружьями на изготовку, затем спокойно, уверенно идёт Мария Антуанетта. Палач Сансон держит её на длинной верёвке, одним концом её руки связаны за спиной, как будто существует опасность, что жертва, окружённая охраной и солдатами, убежит. Люди, стоящие у тюрьмы, ошеломлены этим неожиданным и бессмысленным унижением. Толпа встречает осуждённую глубоким молчанием, безмолвно следят собравшиеся за тем, как королева идёт к телеге. Сам Сансон предлагает ей руку, помогая сесть. Возле неё размещается священник Жерар в светской одежде, палач же в телеге остаётся стоять с неподвижным лицом, с верёвкой в руке: словно Харон – души умерших, так и он, равнодушный и бесстрастный, каждый день перевозит свой груз на другой берег жизни. Но на этот раз он и его помощники весь путь держат свои треуголки под мышкой, как бы извиняясь за свою мрачную работу перед беззащитной женщиной, которую они везут на эшафот.

***

Жалкая телега, тарахтя, медленно движется по мостовой. Умышленно медленно, ибо каждый должен насладиться единственным в своём роде зрелищем. Любую выбоину, любую неровность скверной мостовой физически ощущает сидящая на доске королева, но бледное лицо её с красными кругами под глазами неподвижно. Сосредоточенно смотрит перед собой Мария Антуанетта, ничем не выказывая тесно обступившим её на всём пути зевакам ни страха, ни страданий. Все силы души концентрирует она, чтобы сохранить до конца спокойствие, и напрасно её злейшие враги следят за нею, пытаясь обнаружить признаки отчаяния или протеста. Ничто не приводит её в замешательство: ни то, что у церкви Святого Духа собравшиеся женщины встречают её выкриками глумления, ни то, что актёр Граммон, чтобы создать соответствующее настроение у зрителей этой жестокой инсценировки, появляется в форме национального гвардейца верхом на лошади у телеги смертницы и, размахивая саблей, кричит: "Вот она, эта гнусная Антуанетта! Теперь с ней будет покончено, друзья мои!"

Её лицо остаётся неподвижным, её глаза смотрят вперёд, кажется, что она ничего не видит и ничего не слышит. Из–за рук, связанных сзади, тело её напряжено, прямо перед собой глядит она, и пестрота, шум, буйство улицы не воспринимаются ею, она вся – сосредоточенность, смерть медленно и неотвратимо овладевает ею. Плотно сжатые губы не дрожат, ужас близкого конца не лихорадит тело; вот сидит она, гордая, презирающая всех, кто вокруг неё, воплощение воли и самообладания, и даже Эбер в своём листке "Папаша Дюшен" на следующий день вынужден будет признать: "Впрочем, распутница до самой своей смерти осталась дерзкой и отважной".