Шрифт:
А следом за анархистами поспешали разъяренные торговцы, в основном бабы, старики и дети. Кричали, галдели…
Но добытчики уже передавали харчи в двери вагонов, сами с помощью товарищей быстренько лезли наверх. Живая – гогочущая, визжащая и кудахтающая – добыча исчезала где-то за броней, в башнях.
Толпа остановилась перед бронированным чудищем. Бабы продолжали орать, а старики и детишки били по броне кто чем: кулаками, каменюками, палками…
– Бандиты!..
– Грабители!
– Ты сначала вырасти его, выкорми, а потом…
– Отдай, зараза!..
Махно хмурился.
– Не дело это, – сказал он Левке. – Нельзя крестьян обижать. Неправильно!
Левка встал на броне.
– Граждане и гражданки! – Его бас и внушительный вид заставили толпу стихнуть. – Вы видите перед собой бесстрашный отряд революционных анархистов, который…
Он смолк, так как был не мастак говорить речи. Стоящий рядом бомбист из более грамотных, возможно, бывший учитель, попытался шепотом подсказать:
– …который немало жизней положил на алтарь борьбы с буржуазией…
– Та помолчи ты, ей-богу! Сам скажу, як умею! – озлился Левка и продолжил свою речь: – В результате беспрерывных кровавых боев мы малость, як бы это получшее сказать, оголодали…
И он вдруг сорвал с плеча «учителя» кожаную дамскую сумку.
– Да ты что, Левка! – зло прошептал анархист. – Тут же вся наша казна!
– Но мы не якиесь там грабители! – проревел Задов, размахивая сумкой. – И у соответствии с революционной анархической совестью согласни расплатиться за все рекви… ну, за то, шо у вас трошкы харчей позычили! В общем, разделите по-братски, кому шо задолжалы!
И он высыпал содержимое сумочки на утрамбованную насыпь: керенки, царские ассигнации, кредитные билеты, билеты Займа Свободы. Звонко катились, ударяясь о рельсы, немногие золотые и серебряные монеты.
– Клянусь Одессой, это всё! Больше нема!
Торговцы бросились подбирать деньги.
– А насчет грабежу, так не надо обижаться, – продолжал басить Левка, возвышаясь над сутолокой. – Вы ж знаете, все граблять. Чи белые, чи красные, чи анархисты, чи монархисты. Бо все голодни. Хочь и воюем, а жрать хочется!.. И ще! Про деньги! Их же все равно скоро отменять, як пережиток… потому шо, клянусь Одессой, голод и деньги – то наши злейши враги, против кого мы и воюем. Плюньте вы на них, як на заразу, шо делае из человека свинью…
Всю эту прекрасную речь Левка произносил, стоя высоко над людьми, которые ползали, падали, вскакивали, вырывали друг у друга бумажки и монеты, не обращая внимания на его слова.
Махно молчал. Он задумчиво наблюдал за этой нелепой сценой: и смех, и слезы.
Сутулая, крепкая еще старуха выпрямилась, держа в руке несколько бумажек.
– Эт-то шо ж, за мого гусака только тридцать керенок? – спросила она у Левки. – Та он же отборным зерном кормленный! Сто двадцать стоит, не меньше!..
Левка высмотрел в сутолоке суетливого мужичка в очках, который уже успел подобрать несколько царских «катенек».
– Ты, оглоед! – крикнул он. – Я тебе говорю, который в очках. Отдай вон той гражданке за гусака «катьку». Бо твоя полудохлая курыця и десяти керенок не стоит. А ты сколько сгреб? Я ж сверху все бачу, клянусь Одессой!
Мужичонка неохотно расстался с частью добычи и исчез в толпе.
А толпа не переставала недовольно шуметь, требуя денег.
Левка показал пустую сумку, а затем, размахнувшись, забросил ее подальше. Вслед за ней устремились несколько оборванцев.
– Хороша станица, душевна, – сказал комендор, слушавший разговор из полумрака открытого люка, и достал из-за пазухи своей объемистой кожанки бутыль. – И самогон на тутешнем базаре лучший по всему Донскому краю. Из винограда гонють. Так шо, мабуть, тут и заночуем!..
На рассвете бронепоезд окружили красногвардейцы с винтовками и пулеметами. Разношерстное войско – кто с нарукавной повязкой, кто с жестяной звездочкой вместо кокарды, кто в офицерском мундире и с красным бантом на груди – выглядело не очень грозно. Тем не менее это была местная военная власть.
Начальствующий красногвардеец в папахе, с лихо завитым казачьим чубом, постучал рукояткой револьвера в броню.
Из дверцы броневой рубки высунулся комендор Коцюба в тельняшке.
– Позовите командира! – приказал красногвардеец в папахе.
– Не можу, – тихо ответил Коцюба. – Оны сплять. И дуже сердяться, когда их будять.
– Скажи, его вызывает начальник Красной гвардии города, – строго сказала «папаха». – А это, – он указал на коренастого седого мужика, – председатель здешнего Ревкома.