– О!
– Священник удивленно покачал головой, услышав о планах заокеанского гостя.

– Да.
– Эммерсон предложил сигару, но отец Франциск не курил. Тогда Руф закурил сам и продолжил: - У нас идет война, а я презираю это занятие. Лучше путешествовать по Европе.

– Синьор - католик?
– осторожно уточнил Франциск.

– Я?
– Американец ненадолго задумался.
– Наверное... Хотя я скорее протестант. Впрочем, это не имеет никакого значения. Важно, носишь ли ты Бога в душе!

– Конечно, конечно, - согласился падре, хотя придерживался несколько иного мнения. Однако затевать богословский диспут ему не хотелось: кто знает, как отреагирует Руф на возражения?
– А на чьей стороне ваше сердце, синьор? Кому вы больше сочувствуете: южанам или северянам?

– А никому, - выпустив густой клуб табачного дыма, усмехнулся Эммерсон.
– Каждый волен жить как ему хочется.

Он небрежно стряхнул пепел на свои брюки и пустился в рассуждения о природе человека и социальном устройстве общества, мимоходом сообщив, что специально учил итальянский и латынь, дабы читать в подлиннике Данте и Макиавелли. Отец Франциск не прерывал Руфа и лишь согласно кивал: он уже понял, что богатый потомок викингов не нуждался в собеседнике - он нуждался в слушателе...

До Турина доехали без происшествий. Останавливаясь для отдыха, Эммерсон занимал лучшие номера в деревенских гостиницах, и трактирщики сбивались с ног, стараясь угодить щедрому клиенту: Руф требовал подавать самые изысканные блюда - нежную форель, петуха в белом вине или дичь с трюфелями. Спиртного он почти не употреблял: так, лениво обмакнет бисквит в бокал с темным вином, и все. Зато много курил, и вскоре сутана отца Франциска насквозь провоняла крепким сигарным духом. Потомок викингов отчего-то проникся доверием к провинциальному священнику и не желал расставаться с ним ни на минуту. Он и слышать не хотел о том, чтобы падре пересел на дилижанс.

Отец Франциск быстро научился не слушать разглагольствований американца, хмелевшего без вина от собственных речей: Руф увлеченно рассуждал о чем угодно, начиная с древней истории и кончая проблемами разведения свиней. Это не самое страшное, можно и потерпеть в виде своеобразной платы за путешествие с небывалым комфортом и удивительной скоростью - куда там почтовым дилижансам до лошадей Эммерсона!

В Турине экспансивный Руф неожиданно предложил отцу Франциску бросить все дела и отправиться с ним дальше, в Рим.

– Мы почти сроднились, - попыхивал сигарой американец.
– Плюньте на мелкие заботы! Поехали в гости к вашему Папе. Заодно подскажете, кому заплатить, чтобы он побыстрее меня принял.

– Я крайне признателен вам, синьор, но мне нужно ехать в другую сторону, - отказался Франциск.

Поблагодарив Эммерсона, он расстался с ним и кинулся узнать, где здесь почтовая станция и когда отбывает ближайший дилижанс на Парму. Шагая по улицам, священник никак не мог отделаться от ощущения, что кто-то пристально смотрит ему в спину. Обсрнушнись, падре похолодел от ужаса: буквально в трех десятках шагов от него стоял незнакомец, приходивший за адресом Лючии! Небрежно помахивая тростью он показывал ею на священника и что-то говорил двоим мужчинам. Улица была почти, пустынной, только вдалеке мелькали прохожие, и, как назло, поблизости ни одного полицейского. Оставалось лишь спасаться бегством!

Отец Франциск подобрал полы сутаны и кинулся по улице, надеясь отыскать хоть какое-нибудь убежище или встретить стража порядка. Как убийце удалось выследить его? Липкая испарина страха выступила на лбу - слишком свежа еще память о дубинке, грозившей сломать шею. Тогда чудом удалось вырваться, а теперь - долго ли он сможет бежать наперегонки со смертью, долго ли выдержат его сердце и отяжелевшие ноги?

Добежав до перекрестка, падре затравленно огляделся. Проклятье! И здесь ни одного полицейского. Когда не нужно, они всегда мозолят глаза и настырно лезут в чужие дела, но как только в них действительно возникает нужда, блюстители порядка имеют свойство испаряться, словно призраки перед рассветом. На углу сидела с корзиной девчонка-цветочница, но что от нее проку? Забежать в кондитерскую на другой стороне маленькой площади или в галантерейную лавку? Но захотят ли их хозяева связываться с бандитами и рисковать своей шкурой? А топот погони все ближе и ближе, он бил по ушам, как глухой рокот барабанов, сопровождаюших осужденного на эшафот. Боже, что же делать?

Собрав остатки сил, отец Франциск побежал дальше, задыхаясь и обливаясь потом. Мелькнула шальная мысль - остановиться и будь что будет, но падре вспомнил о Лючии: ведь он уже указал врагам путь к воротам монастыря, в котором скрывается девушка. Если сейчас священник исчезнет или будет убит, кто предупредит о грозящей опасности?

Наугад свернув в тихий переулок, он понял: здесь ему пришел конец! Глупец! Следовало выбирать шумные, многолюдные улицы, где убийцы не решатся напасть, но он сам загнал себя в западню - переулок кончался тупиком: поперек проезжей части тянулась высокая и крепкая каменная стена! В отчаянии он рванулся вперед и вдруг увидел: в стене приоткрыта калитка. Юркнув в нее, отец Франциск очутился в ухоженном дворике с клумбами ярких цветов и аккуратными дорожками. Одна из них вела к дверям храма. Церковь! Вот его спасение, они не посмеют убить его там!

«Еше как посмеют, - остановил он себя.
– Что им Бог, если они служат дьяволу!»

Он торопливо поднялся по ступеням, как бы вручая свою судьбу Всевышнему. Очутившись под сводами храма, падре снял шляпу и прижал ее к бурно вздымавшейся груди, пытаясь умерить бешеное биение сердца. После яркого света улицы в храме показалось сумрачно, и он почти ощупью, пока глаза не привыкли к полумраку, стал пробираться между рядов скамей, на которых сидели немногочисленные прихожане, - утренняя месса уже закончилась.