Их купили для новогоднего стола. Принесли домой, достали из сумки, заливисто смеясь. И пусть смеялась Аленка потому, что Андрей в этот момент щекотал ее поцелуями, не давая спокойно разгрузиться, Свече и ее напарнику – Огоньку тогда казалось, что так девушка выражает радость и приветствует их в своем доме.

Почти сразу же им предоставили маленькие подсвечники – отдельные, что немного опечалило, они-то привыкли постоянно быть рядом, касаться друг дружки восковыми боками, у них даже цвета немного смешались – Свеча отдала свою красноту, а Огонек поделился насыщенной зеленью, поэтому правый бочок у нее и левый у него служили доказательством – им не привиделись те, проведенные вместе, дни, недели и года.

Хорошо, что хоть их и поставили в разные подсвечники, но близко. Сначала на пианино в углу комнаты, а сегодня около восьми вечера – в самый центр стола, лицами друг к другу, а потом зажгли… Не сразу, часов в десять. Но этот момент…

Они ведь никогда еще не горели. Всегда мечтали об этом, но всерьез и не верили, что этому бывать. Свеча волновалась, так и норовя выскочить из подсвечника, Огонек же пытался быть для нее примером спокойствия и стойкости, хоть восковая душа как и просилась в пляс.

Они не боялись сгореть, ведь для этого и пришли в мир. Сгореть для свечи – это, наверное, так же желанно, как реализоваться для человека. Они боялись другого – потухнуть раньше, чем закончится фитилек. Уйти рано…

Поэтому стоило Аленушке зажечь Свечу, а потом и Огонька, как эти двое вспыхнули пламенем, достойным вечного огня. Андрейка даже пошутил, что девушка у него – юный пиротехник, вроде бы просто свечи разожгла, а такое впечатление, что фейерверки начались.

После этого аж до половины двенадцатого о них забыли.

Алена побежала на кухню – доготавливать, раскладывать по тарелкам, звонить мамочке, бабушке, подружкам, а Андрей понесся следом – ему предстояло мешать, отвлекать, перебивать, сбивать с толку и отнимать внимание любимой у того, что ей кажется таким важным, а ему – только фоном, оттеняющим главную звездочку не только этого вечера, но и всей его жизни.

Каждый раз, проходя мимо елки, он невольно хмыкал, поглядывая на маленький сверток, который сам же положил туда утром.

Свеча с Огоньком тоже поглядывали на него время от времени, в такие моменты их пламя вспыхивало еще ярче. Они предвкушали.

Все трое знали, что в свертке. А Аленка… Ну она-то догадывалась. Должна бы догадываться, но бедняга так закрутилась, что о подарке до Нового года и не вспомнит. Хотя это и неважно – Андрей-то точно не забудет. И если Аленушка все представляла, как они впервые встретят приходящий год вместе, то он – как она скажет «да», когда он задаст такой важный и такой новогодний вопрос.

И вся эта предновогодняя, пахнущая мандаринами и настоящей еловой смолой суета оказалась настолько заразительной, что в какой-то миг Свеча поняла – в квартире царит сказки. Их сказка с Огоньком, когда они могут смотреть друг на друга, а не только прижиматься боками, когда она моргает огненной головушкой, и он в ответ делает взмах рыжей гривой, когда отблески их пламени играют бликами на глянцевой поверхности шариков на елке. И сказка Аленушки с Андрейкой. Сказка о людях, о молодости, о влюбленности и любви, о морозе за окном и жаре в сердцах.

Вот только сказка должна была закончиться не так, не этим…

– Ну и ешь, а я пошел. Хорошего… Нового года.

Андрей прошел мимо Алены, направился прямиком в коридор. Она за ним не последовала – ну и хорошо. Хочет, чтоб он ушел – он уйдет. Хочет, чтоб навсегда – на этот раз точно будет навсегда.

Парень набросил на плечи куртку, абы как обмотал шею шарфом, влез в ботинки.

А главное – из-за чего?! Из-за чего вдруг весь сыр-бор? Из-за какого-то глупого горошка. Видите ли она просила докупить, а он забыл.

Вот только как оказалось в процессе выяснений – забыл не только горошек. Когда-то забыл поменять лампочку в торшере, о которой она просила два месяца, еще раньше – об их полугодовой годовщине, перезвонить ей, после того, как в очередной раз сбросить…

Ведь мелочи! Такие мелочи, а она…

Да и он тоже – хорош… Действительно ведь не купил. И как же она теперь? Ну какое оливье без горошка? А Аленушка же не для себя старается – для него, для них. Чтоб он встретил Новый год не хуже, чем привык, чтоб после этого года и думать не мог о том, чтоб встречать не с ней. Одного, дурочка, понять не хочет – дело ведь не в оливье, не в елке, не в платье ее новом, которое ей идет так, что в голове туманится, стоит только взглядом скользнуть, а в ней.

В тот, какая она солнышко, как в ее глазах тонется, как к ее рукам его сами тянутся, как губы пересыхают, как душа оживает…

Чертыхнувшись, Андрей стянул шарф, отшвырнул куртку, снял бы и ботинки, да показалось глупым еще и на это время тратить…

Пронесясь вновь по коридору до входа в гостиную, он пригнал с собой столб холодного воздуха. Свеча затрепетала, бросая отчаянный взгляд на Огонька. Нет. Только не сейчас. Ей рано гаснуть. Пока нельзя…

– Аленушка, прости меня, родная, - а Андрей этого не заметил. Подлетел к любимой, прижал, слыша, как его солнце начинает плакать, уже уткнувшись в рубашку, прижал еще сильней. – Прости, Аленький, я совсем дурень. Сейчас будет нам горошек. Только не плачь, милая. Слышишь? – взял мокрое от слез лицо в ладоши, заставил на себя посмотреть, а потом долго целовал, пока щеки не потеряли всю соль.