– Сочувствую, – поднял рюмку Гошка, явно намекая на готовность помянуть.

– Это было лет десять назад, – горестно делилась я.

Никого это не смутило.

– Тогда выпьем стоя, – поддержал Гошку Славик.

Мы выпили за бабушку. Потом выпили за здоровье живых. Потом за маму, за брата (чтобы он поскорее женился и перестал торчать в нашей квартире, критикуя гениальную сестру, то есть меня). За папу и, наконец, за дедушку по папиной линии, за его героическое прошлое.

Тут Гошку осенила идея, и он предложил мне снять фильм об этом самом прошлом.

– Зачем? – удивилась я.

– Ну, тогда ты будешь снимать по местам боевой славы.

– И? – спросила я, покачиваясь, как осина на ветру.

– И тебе придется уехать на эти самые места этой боевой славы! Подальше от твоего женатого подонка.

– О! – кивнула я. – Только он не подонок.

– Не важно, – медленно помахал пальцем Гошка.

Потом мы пели «Врагу не сдается наш гордый варяг» и писали идеи для съемок шокирующего документального фильма о моем дедуле.

– И о том, как его образ навсегда сломал жизнь его сыну, – предлагал эпатажник Славка.

– Папе? – удивлялась я.

– Ну, ты сама говорила, что папа всю жизнь стремился быть похожим на дедушку. Вдруг из-за этого он не стал великим ученым? Комплекс неполноценности – вот тема передачи, – невинными глазами (скошенными в разные стороны от количества выпитого) посмотрел на меня Славка.

Вот результаты этого диалога я сейчас и держала в трясущихся (от похмелья) руках. Мятые листы с перечислением всех боевых побед деда, всех небоевых поражений отца. Между ними стояли стрелки, так мы пытались проследить папины комплексы. Например, связка «дедушка участвовал в сражении и победил» – «папа снова остался без звания», говорила о том, что именно этот дедушкин поход заранее породил в моем папе неудачника.

– Бред. Это можно выкинуть, – вяло и апатично отреагировал Славик, когда я предъявила ему результаты нашего пьяного труда.

– Я не спорю, бред, – покорно согласилась я. – Но у меня нет иного шанса уехать отсюда, кроме как снять весь этот бред.

– Тогда у тебя нет ни единого шанса уехать отсюда! – отрезал Славик и поджег лист с режиссерскими находками. Потом он от него прикурил и бросил горящий листок в урну, а я пошла доделывать очередную серию викторины, от которой меня уже порядком тошнило. Меня волновало другое. Я боялась, что не выдержу и сегодня же отправлюсь к Борису и буду валяться у него в ногах, вымаливая прощение.

– А что, есть такое желание? – с интересом посмотрела на меня Света.

– О да! – призналась я.

– Так ты, значит, в миллиметре от того, чтобы натворить глупостей! – констатировала она.

Я не спорила.

– Но так я тоже больше не могу. Если я не смогу с ним помириться, мне придется объявлять голодовку около его кабинета. Из чувства протеста.

– Господи, что за глупости! Найди себе другого. Клин клином надо вышибать! – утверждала она.

– Не хочу я никого, – нудела я. – Хочу Бориса.

– Все хотят Бориса, а ты купи слона, – дразнилась Света.

– У меня все равно никого нет, – парировала я.

– Никого не быть не может, – отрицала она. – Значит, плохо присматривалась.

– Да что ты. И кого же я не заметила? – глумилась я, но, как выяснилось, зря. Оказалось, что если действительно хорошо покопаться, то можно и найти этот самый клин. Ничего невозможного.

– Петечка! – радостно воскликнула я.

Его кандидатура была однозначно одобрена в качестве клина по трем причинам.

– Ты его любишь? – спросила Света, разглядывая фотографию.

– Нет, – с готовностью ответила я.

– Прекрасно, – удовлетворенно кивнула Света.

Это была первая причина. Вторая была в том, что Петечка был далеко не урод. То есть вполне ничего себе привлекательный молодой человек, что должно было примирить меня с действительностью, когда мне придется на практике вышибать клин. И, наконец, третьей причиной было его холостое положение и немедленная готовность продолжить наши еще в институте начатые отношения.

– Встретимся? – только и успела спросить его я.

– Конечно! – радостно отреагировал Петечка.

И вот буквально через несколько дней мы с Петечкой уже деловито целовались на моем диване. Петечка сразу сориентировался, что в моем биополе по неизвестным причинам наблюдается существенный пробой. И тут же им воспользовался. Петьку не интересовало, почему это я готова упасть в его объятия после стольких лет сопротивления неизбежному. Его интересовала только эта самая возможность.

– Я всегда знал, что настанет мой день! – выдал он, когда я судорожно пыталась уклониться от этого пресловутого вышибания клина клином.