— Не тебе диктовать условия! — прикрикнул на него сэр Ричард. — Тем не менее обещаю обойтись с тобой по справедливости. Так что продолжай!

— Меня зовут Сэм Пайк, и родился я в Челси, — начал свою повесть морской разбойник. — Береговые братья нарекли меня Сэмом Запевалой, потому что у меня всегда в запасе найдется куплет, чтобы подбодрить парней у кабестана 8 , на парусах или на вахте. Не стану рассказывать, что было со мной до того, как я попал к Тауни, — слишком долгая история, да и многое в ней не годится для слуха молодых джентльменов. Короче говоря, сошелся я с ним в Маритане, на восточном побережье Мадагаскара, где с давних пор находится флибустьерская стоянка. Пираты построили там форт, потому что земли вокруг плодородные и рядом протекает небольшая речушка, пригодная для кренгования 9 : туземцы там дружелюбные и приветливые и мирно уживаются с колонистами, поскольку те, нанимая их на работу, обращаются с ними хорошо и расплачиваются по справедливости.

Судно Тауни, «Бич Божий», — шлюп восьмидесяти тонн водоизмещения, перевооруженный в бригантину 10 , — стоял в маленькой бухточке, куда он зашел, чтобы заменить несколько прогнивших шпангоутов 11 . Тауни всегда был не прочь заполучить в команду настоящего моряка — не задавая лишних вопросов, — и я присоединился к нему с правом на полную долю в общей добыче. Капитан получал двадцать долей, его помощник — две, как и рулевой, и по половинной доле полагалось дополнительно второму помощнику и главному канониру. Тауни не боялся ни Бога, ни дьявола, не верил ни снам, ни приметам, сам не просил пощады и не давал спуску никому. Нам перепадала богатая добыча с португальских кораблей из Мозамбика и страны Газа, с марокканских барок и арабских дхоу.

Наши морские угодья, где мы собирали неплохие урожаи, простирались от Лоренсу-Маркиша до Занзибара, от Занзибара до Магадоа и далее, до самого Адена. Иногда приходилось плыть через всю Атлантику до Испанского Мэйна, если становилось слишком горячо, как в тот раз, когда Тауни принял британского купца за португальца. Эх, до чего весела жизнь, где смертельные схватки сменяются отчаянными кутежами, где золото, добытое абордажной саблей и тесаком, течет меж пальцами, словно вода! А волшебные, благословенные земли с удивительными птицами и зверями, с деревьями, никогда не теряющими листву и плодоносящими круглый год! А ярко-синее, ослепительное море, пенящееся белоснежными кружевами под форштевнем, а крик марсового с «вороньего гнезда» 12 : «Парус на горизонте!» — острое, азартное чувство тревоги, когда раздается команда: «На абордаж!»…

Юный Мадден сидел с крепко стиснутыми пальцами и сверкающими глазами, впитывая слова пирата с такой жадностью, как растение впитывает воду после продолжительной засухи. Я тоже довольно ясно представлял себе все эти картины, и даже сэр Ричард непроизвольно сжимал рукоять своей шпаги.

— Мы шли на север к Малабарскому берегу 13 и неподалеку от Каллеквилона захватили ост-индское судно 14 , шедшее из Бенгалии. Мы привели наш приз в Каллеквилон и там продали с молотка одному купцу из Порки и голландскому комиссионеру. В этом и заключалась наша ошибка, потому что дело раскрылось и английские власти направили за нами военный фрегат, которому вскоре удалось напасть на наш след. Мы шли курсом на Мадагаскар и у южной оконечности пролива на траверзе 15 мыса Сан-Себастьян, как раз между ним и островом Базаруто, повстречались с португальским купцом. У нас возникли разногласия относительно того, стоит ли задерживаться ради очередного приза, потому что мы торопились на Барбадос и опасались погони, но Тауни был «за», и мечта о новой богатой добыче решила дело.

Мы ожидали яростного сражения, так как отчетливо видели в бортах суда орудийные порты, да и вообще португальцы не сразу сдаются, но купец почему-то не открывал огонь. Наши канониры тоже решили сэкономить пушечные заряды, и «Бич Божий» без единого выстрела подошел к борту португальца. Полетели абордажные крючья, и мы с релингов и абордажных сеток попрыгали на палубу обреченного судна. Команда купца встретила нас единственным нестройным залпом, выпущенным наугад из ручного оружия и не причинившим вреда ни одному из нас, после чего очистила палубу, разбежавшись кто куда.

Лучше бы мы последовали их примеру. Однако добыча оказалась слишком богатой, чтобы подумать о цене, за которую она нам досталась. Огромное количество бриллиантов, жемчуга, не говоря уже о драгоценных шелках, пряностях, коврах, слоновой кости, а также золоте в слитках, самородках и в песке. Мы перегрузили все это на «Бич Божий», поскольку решили предать призовое судно огню, так как возиться с ним нам было недосуг. Второпях мы не обратили внимания на странную малочисленность команды купца и на то, сколько больных лежало в носовом кубрике на баке, откуда несло ужасным зловонием.

Среди этих больных находился священник, монах, и, когда был отдан приказ команде португальца покинуть корабль и спускаться в шлюпки, он проклял нас, потрясая распятием, а мы хохотали над ним, не придавая значения его словам.

— Побереги свои проклятия для тех, кого они интересуют, монах, — сказал Тауни. — И подбирай выражения, иначе у меня появится желание перерезать тебе глотку и вылить наружу все слова, что в тебе есть!

— Не мои проклятия, а проклятие Всевышнего да падет на ваши головы, — кричал монах. — Глупцы! На борту Пурпурная Смерть! Половина команды погибла от нее. Вы вдохнули ее в себя и выдохнуть уже не сможете!

Мы бежали на борт «Бича Божьего», словно крысы с тонущего корабля. В ту ночь разразился жестокий шторм; страшная буря в течение девяти дней, несмотря на зарифленные паруса 16 несла нас на север через пролив, и множество раз только чудо спасало судно от гибели.

Пурпурная Смерть находилась среди нас, пожиная обильную жатву. Ежечасно увеличивалось число мертвых и тех, кто был еще жив, но уже бился в приступах жестокой лихорадки, крича от боли и невыносимого зуда и раздирая на себе кожу, покрытую багровыми прыщами. Эти оспины на лице — моя доля общих страданий. Не осталось ни одного, кого бы не отметила проклятая напасть, за исключением Тауни, который приказал каютному бою прибинтовать его руки к туловищу, чтобы он не мог царапать себе лицо во время сна или в беспамятстве.