Она до сих пор ничего не рассказала мне о своем прошлом в Тель-Авиве. Я терпеливо ждал, когда она раскроется, и не собираюсь давить на нее, черт возьми.

— Ты можешь много чего узнать на YouTube, — говорит она. — Я просмотрела тысячу видеороликов и научилась делать это в самых разных ситуациях.

Холодное, болезненное чувство ползет вверх по моей спине. Я быстро отмахиваюсь от него, заставляя себя улыбнуться.

— А почему твой отец запер эту дверь? Это кажется очень странным, — говорит она, плавно меняя тему разговора.

Окинув взглядом коридор с маленькими окнами-иллюминаторами вдоль его северной стороны и четырьмя дверями, выходящими из него с другой стороны, она глубоко хмурится.

— Это убежище моей матери, — говорю я. — Она приходила сюда рисовать и читать. Иногда она спала здесь, наверху. Теперь я утверждаю, что это мое место, но моему отцу это не нравится. Он говорит, что это расстраивает его новую жену. Но это не имеет никакого отношения к Патти. Он просто ненавидит то, что я предпочитаю проводить свое время здесь, наверху, с призраками моей умершей матери, вместо того чтобы страдать внизу вместе с остальными в стране живых. Иногда он грозится все убрать отсюда и заложить дверь кирпичом.

— А почему он этого не сделал?

— Потому что знает, что я сожгу весь этот чертов дом дотла, если он это сделает.

Элоди просто кивает, принимая это как правду обо мне, которая имеет смысл.

— Значит, у нас будут неприятности из-за того, что мы пришли сюда? Он что, рассердится?

— Он всегда сердится. Впрочем, не волнуйся. Он не будет сердиться на тебя. Ты же гостья. Когда ты встретишься с ним, он будет милым, заинтересованным и очаровательным, и ты будешь удивляться, как я мог так сильно его ненавидеть. Ты примешь его сторону и подумаешь, что я совершенно неразумен, отказываясь падать на пол и поклоняться у ног этого ублюдка.

Элоди закатывает глаза. Она так чертовски красива, что один ее вид кажется ударом под дых. Затем она качает головой.

— Нет, Рэн, я знаю все об отцах-социопатах. Я имею дело с одним из них всю свою жизнь. Я знаю, какой фронт они выставляют перед всем остальным миром. Я всегда буду видеть сквозь эту шараду, независимо от того, сколько других людей она может обмануть. Давай. — Она мягко улыбается. — Почему бы тебе не показать мне все? Расскажи мне о своей маме. Я хочу знать о ней все.

Эти картины спокойнее моих. Синие, черные, серые и белые цвета мягче, гораздо тоньше и более продуманы, чем мои. Элоди расхаживает по половицам маминой студии, по очереди изучая каждое полотно, откидывая пыльные тряпки и позволяя тяжелым простыням упасть на пол. Ее пытливые глаза перебирают мазки, кончики пальцев застывают прямо над поверхностью масляной краски, как будто она мысленно проникает внутрь картины, поглаживая их с таким благоговением, что у меня сжимается грудь.

Мне гораздо удобнее писать свои бурные пейзажи. Моя мать рисовала людей. Ей нравилось запечатлевать эмоции и ум в чьих-то глазах, и она была чертовски хороша в этом тоже.

— Она была так талантлива, — выдыхает Элоди. — Это кто?

Элоди жестом указывает на картину перед собой, изображающую мужчину с твердым выражением лица и любопытным блеском в глазах. Моя челюсть так сильно сжата, что мне приходится приложить немало усилий, чтобы разжать зубы.

— Мой отец. За пару лет до того, как она узнала, что беременна. Удивительно, как двадцать лет могут кого-то изменить.

Она подходит ближе, изучая черты человека, которого моя мать запечатлела своим искусством. Она была очень щедра с ним. Даже тогда он выглядел менее суровым, чем был на самом деле. Я никогда не видел такой нежности, которую она изобразила на его лице. В глазах этого ублюдка есть проблеск любви, которого мне не хватало всю мою жизнь.

— Она была намного лучше, чем я когда-либо буду, — говорю я.

Элоди отрицательно качает головой.

— Это не совсем так. Ты тоже хорош, Рэн. Просто по-другому. Ты используешь те же цвета, что и она. Но тон у них совсем другой.

Я хмыкаю на это.

— Да. Она была настроена оптимистично. У меня никогда такого не было.

Глаза Элоди передают многое, когда она оглядывается на меня через плечо. Печаль. Сожаление. Доброта. Самая маленькая капля жалости, которая заставляет меня хотеть вырваться из своей кожи. Мне вдруг больше не хочется здесь находиться. Словно почувствовав, что я отстраняюсь, Элоди отходит от картин, подходит ко мне и берет мои руки в свои.

— Покажи мне, где ты спишь? — Это маленькая просьба, но я очень нервничаю от перспективы показать ей свою комнату.