Поздно ночью, когда я уже ложусь спать, ко мне в дверь тихонько царапается Хилари. Сестренка смотрит исподлобья, ну точно дикий зверек — это знакомо, но я приветливо ей улыбаюсь и приглашаю пройти.

— Мама сказала, что ты собралась уехать. И что не уедешь, потому что она не дала тебе денег.

— С тобой она делает то же самое? — спрашиваю, озаренная внезапной догадкой.

Хилари неуверенно поводит плечом, протискивается, наконец, в двери и плотно закрывается.

— Вот, — говорит она, протягивая мне ладошку с зажатой в ней стодолларовой купюрой. — Чтобы доехать до Ньютона.

Отбросив крем, которым собиралась намазать руки, я приглашающе откидываю одеяло. Хилари мнется пару мгновений, но все-таки осторожно забирается в кровать вместе со мной. Некоторое время мы лежим, глядя в потолок.

— Спасибо тебе за подсказку про Ньютон.

Я поворачиваю голову и изучаю профиль сестры с маленьким вздернутым носиком и пухлыми губами. Еще пара лет, и она станет настоящей красавицей. Исчезнут последние неровности кожи, заблестят волосы, а фигура приобретет более женственные очертания, и ноги не будут казаться такими несуразно длинными и худыми. И тем не менее именно нынешняя ее версия вызывает во мне… нежность.

Хилари на благодарность не отвечает. Дернувшись, говорит совсем другое:

— Я не уверена, что возвращаться в колледж тебе во благо. Ты ведь правда не помнишь, да? — поворачивается она ко мне.

— Только то, что мама обращалась со мной плохо, а папа — нет. Ничего конкретного.

Внезапно она начинает откровенничать. Без прикрас:

— Колледж сделал тебя скрытной и заносчивой, ты часто заводилась с пол-оборота. Бесконечно сидела в своем телефоне, чуть что ехала в Бостон на всякие вечеринки. Раньше мы много времени проводили вместе, но этим летом ты будто начала нас стыдиться. Накануне падения приехала домой на выходные и вдруг уже через несколько часов собралась обратно. Сказала, что нужно помочь друзьям. Вы с мамой из-за этого очень сильно поругались. Она ударила тебя по щеке. А ночью нам позвонили и сказали, что ты упала с крыши.

Так вот в чем дело!

— Она винит себя, — озвучиваю догадку.

— Да. Она плакала, не переставая, наверное, неделю. Ей нужно думать, что все из-за наркотиков, потому что иначе ты либо прыгнула по ее вине, либо она не поняла, что ты идешь на встречу со своим убийцей, и подтолкнула тебя к необдуманным действиям.

Еще бы она думала по-другому! Мама мне совсем не доверяет.

— Я бы не прыгнула с крыши из-за мамы, — утешающе говорю я. — Я уверена, что вообще не прыгнула бы.

— Я тоже в этом уверена. Поэтому будь особенно осторожна, хорошо?

— Иди сюда.

Я насильно притягиваю сестру в объятия, она не сопротивляется, но все еще напряжена. Надеюсь, сумеет простить мне холодность, потому что это не то, что я чувствую по отношению к сестренке. Больше похоже на то, что я пыталась что-то скрыть и боялась не суметь.

— Мне жаль, что мое отношение этим летом тебя обидело. Но я уверена, что тому есть объяснение, и я его отыщу.

— Не сомневаюсь. Тебе досталось все мамино упрямство и чуточку сверху, — дурашливо хихикнув, говорит Хилари и, наконец, расслабляется.

Мы лежим так еще полчаса, болтая о разном и ни о чем конкретно.

— Будешь мне писать? — спрашиваю.

— Если тебя не смущает, что мама проверяет мой телефон, — морщится Хилари.

— Тогда я буду писать глупости.

Кажется, сестру забавляет одна мысль о том, что я могу писать что-то несерьезное, но вслух она ничего не говорит и, опасливо выглянув за дверь, на цыпочках выскальзывает в коридор.

В этот момент меня настигает первое воспоминание: в детстве Хилари звали мышкой.

***

Мой отъезд — одна большая драма. Начиная с завтрака, во время которого можно было услышать полет каждой мушки в доме Райт, и заканчивая криками. Мама пытается вырвать у меня ручку чемодана, плачет, угрожает. В сердцах кричит, что если я выйду за дверь — то могу в этом доме больше не появляться. Если бы не ночной рассказ Хилари, я бы посчитала мать сумасшедшей, но теперь знаю, что разума ее лишает страх. Она боится, что я пойду в полицию и расскажу о пощечине. 

Перепуганная сестренка убегает в слезах, наверху громко хлопает дверь ее комнаты. Наконец, отец хватает маму, и она сдувшимся шариком обвисает в его руках. Папа молча мне кивает, и я тут же выскакиваю за дверь, чтобы встретиться с толпой любопытствующих соседей. В чопорных пригородах подобные истерики смакуются долго.

Ошалело оглядев шепчущихся домохозяек, я спускаю чемодан со ступеней и направляюсь к автобусной остановке. У меня никто ничего не спрашивает. И ведут себя так, будто я повредилась умом и слухом, а не утратила память. Бросив последний взгляд на дом, я замечаю в окне за тонкой занавеской застывшую фигуру Хилари и машу ей рукой. Если честно, возвращаться в это место после сегодняшнего вообще не хочется.

Едва устроившись в автобусе, я утыкаюсь носом в свой телефон и вставляю в уши беспроводные наушники, которые звучат не на одну сотню долларов. В мозг врывается тяжесть 3TEETH и Disturbed, и я в очередной раз задаюсь вопросом: когда я-она успела подсесть на такую жесть? Не могу сказать, что мне не нравится эта музыка, но она определенно что-то тревожит. Примерно так же, как и телефонный номер с оборота листовки. Прежде чем оставить аппарат Хилари вместе с сим-картой в своей комнате этим утром, я звонила еще дважды, но так же безрезультатно.