— Вы, девочки, хотите кофе, я так понимаю? — спросила Кеззи.

Она обошла кухонный стол со своей большой, яркой фальшивой улыбкой, держа в руке чайник. Это улыбка, которую я хорошо узнаю.

— О, да, спасибо, мисс Кеззи! — сказала тощая девчонка.

Её звали Мерси Декстер, и она была такой худой, что я не знаю, как она покупала одежду. Я тоже хотела быть худой, но, чёрт возьми, не настолько худой. Мы очень быстро выяснили, что она была одной из тех помешанных на Библии фанатичек, чёрт возьми. О, и на ней был большой крест, такой как тот, что носит Оззи Осборн. Все мы трое были невзрачными, но Мерси была суперневзрачной, чернильно-чёрные волосы, чёлка, всё неуклюжее. Девушку, которую писатель назвал бы «серой мышкой» или «библиотекаршей», потому что ему не приходило на ум что-то лучшее.

— Конечно, я бы хотела немного, мисс Кеззи, — сказала вторая новенькая.

Её звали Ханна Боуэн, и я запомнила её по ориентации пару месяцев назад. Она была нормальной, я думаю, немного заносчивой, потому что её родители были богаты, но, чёрт возьми, все наши родители были богаты. Как ещё мы могли попасть в частный женский колледж? Что мне понравилось в Ханне, так это то, что её очки выглядели хуже моих. Вы знаете, как донышки от бутылок из-под Coca-Cola. Но больше всего мне понравилось то, что она весила больше меня. Я весила сто девяносто при росте пять футов четыре дюйма, а она была больше двухсот, но главное — она не выглядела такой толстой, потому что была почти шести футов ростом. Ребята за спиной звали её Сасквоч.

— Я всегда была любительницей кофе! — она сказала так, как будто это было большим делом.

Затем фальшивая улыбка Кеззи обратилась ко мне, как луч фонарика в моё лицо.

— А ты, Энн?

Энн — это я, Энн Уайт. Я толстая, неинтересная и угрюмая. Никакого хвастовства, просто факт. Я тупица, я слишком много пью, и в девятнадцать лет у меня меньше мотивации, чем у старика на смертном одре. Мой живот превращается в шесть рулонов жира — серьёзно, я посчитала — всякий раз, когда я сажусь, и однажды я шла по улице, и какой-то чувак, которого я никогда раньше не видела, говорит: «Эй, детка, я не знал, что придумали голубые джинсы для слонов!» Просто так, совершенно неожиданно. В другой раз я была на «свидании», и когда мы целовались, парень расстёгивал мою блузку, но когда он взглянул на мои сиськи, он начал смеяться. Ублюдок не мог остановиться. «Извини, Энн, я ничего не могу с собой поделать! — он продолжал хихикать. — Просто твои сиськи… выглядят нелепо!» Как вам это дерьмо, а? Я всё равно сделала ему минет, потому что у него была марихуана, что, я думаю, даёт вам представление о том, насколько я дерьмовая. О, а мои волосы? Похоже, кто-то подключил меня к розетке, и этот цвет… ну, вы когда-нибудь видели белого пуделя, который сбежал на пару недель, так что он весь грязный и облезлый? Вот как выглядят мои волосы. Большое спасибо, Боже.

Во всяком случае, что касается предложения кофе, я сказала:

— Да. Что-нибудь с кофеином.

Она застыла, глядя на меня.

— Что это было, Энн?

«Тупая шкура», — подумала я.

— Да, что-нибудь с кофеином, мисс Кеззи.

— Хорошо, — сказала она.

Видите ли, у неё было это превосходство. Простые общажники всегда должны проявлять уважение к старшим сёстрам. Она налила три чашки, её идеальные зубы блестели, как в той дурацкой рекламе с австралийской цыпочкой или ещё каким-то дерьмом. Кеззи Мейсон была СС — Старшей сестрой из женского общества — значит, нам приходилось целовать её задницу, если мы хотели попасть в Альфа-Хаус. От неё меня тошнило, как только я её увидела. Знаете, фальшивая улыбка, лицо «да пошла ты», идеальное тело, идеальные светлые волосы. Эта сучка выглядела как Пэм Андерсон, но когда Пэм Андерсон было чёртовых двадцать лет.

— Вам, девочки, понравится этот кофе. Он коста-риканский.

Чертовски важная херня!

— Ой, и, Мерси, дорогая? — Кеззи подняла палец. — Поскольку ты ещё не прошла полное посвящение, понятно, что ты не знакома с дресс-кодом Альфа-Хаус, но я боюсь, что тебе придётся расстаться с крестом.

Худое лицо Мерси скривилось, как будто кто-то только что сказал ей, что вся её семья погибла в автокатастрофе. Её тощая рука коснулась креста.

— Вы не можете заставить меня избавиться от моего креста…

— У меня нет желания заставлять тебя избавляться от этого, — ответила Кеззи. Её манера говорить напомнила мне ножницы. Резать, резать, резать. — Я просто информирую тебя, что твой крест считается нарушением нашего дресс-кода.

— Но… но я же христианинка! Христиане носят кресты!

— Это вполне может быть, но ты должна понимать, что христиане, которые носят кресты, как и любая девушка, которая носит неразрешённые украшения, не допускаются в Альфа-Хаус, — Кеззи смотрела, постукивая ногой. — Ты действительно хочешь быть в этом женском обществе, не так ли?

— Ну… ну… да, но, но я должна иметь возможность носить свой крест. Это символ моего Господа и Спасителя!

— Прекрасно. Тогда ты можешь взять себя вместе с символом твоего Господа и Спасителя, покинуть этот дом прямо сейчас и никогда не возвращаться.

Тишина. Какая плохая сцена сразу же наступила. Но стало ещё хуже, когда глаза Ханны сузились, и она сказала:

— Это кажется довольно дискриминационным, мисс Кеззи.

Взгляд Кеззи обратился к Ханне.

— Что? Дискриминационно? Хорошо, что мы не дискриминируем девочек со средним баллом 1.3, да?

Рот Ханны открылся.

— Вы не должны были говорить это при всех! — она изо всех сил старалась скрыть от других свои дерьмовые оценки.

Вещь не для гордости. Так что она лгала о них так же, как она лгала о своём весе, о «парнях», которых у неё никогда не было, о том, что она была любимицей своей богатой семьи, когда на самом деле было всё наоборот. Вы знаете этот тип.

— Что насчёт тебя, Энн? — взгляд Кеззи был похож на ледяной сквозняк. — Считаешь ли ты, что я веду дискриминацию, ты, девушка со средним баллом 1.2?