В ту первую бессонную ночь в Калифорнии я разобрала чемодан. Почистила зубы щеткой и зубной нитью. Составила список блюд, которые буду готовить для Мими и Фрэнка в первую неделю, и необходимых для этого продуктов. Подпилила ногти. Прочла несколько глав книги. Нарисовала Фрэнка на первой странице блокнота с единорогом, под надписью «Кто такой Фрэнк?» Я по-прежнему не понимала, кто он. На рисунке Фрэнк выглядел малолетним Чарли Чаплином, которому не хватает только котелка, смешных туфель и тросточки.

Прошла целая вечность, прежде чем голоса затихли, а дверь щелкнула. Тогда я заперла свою и спрятала блокнот вместе с телефоном под подушку.

До той ночи мне доводилось спать только на диванах, раскладушках или сдвоенных кроватях, и я проснулась в три часа ночи, сбитая с толку безбрежностью матраса. Сон не приходил. Я подошла к окну и открыла шторы. В микроскопической квартирке в хипстерском Бушвике мое окно выходило на вентиляционную шахту. Закопченная кирпичная башня стояла так близко, что я могла дотянуться до нее рукой, если бы хватило глупости.

Теперь передо мной раскинулся безмятежный Лос-Анджелес, переливающийся разноцветными неоновыми вывесками, мерцающий красными черточками автомобильных фар. Люди, сидящие в этих машинах, возвращаются домой из всяких удивительных мест, которые стоят того, чтобы не спать в три часа ночи.

Я долго сидела на диванчике, глядя в окно, точно бруклинские старухи-эмигрантки в черных платках с жилистыми руками и волосатыми родинками. Они кладут на подоконник подушки и сидят там целый день, впитывая жизнь, текущую по тротуарам нового для них мира. С такой высоты незнание языка не имеет значения. Струящиеся по тротуарам потоки людей – интереснее, чем любая программа по телевидению. Даже по кабельному. За исключением разве что армянского канала.

Это напомнило мне о телевизоре. Интересно, в моем номере он есть? Я встала и проверила шкафы. Пусто. Пришлось вернуться в постель и найти в телефоне «Бродвейскую мелодию сороковых». Искрометный артистизм Фреда Астера плохо сочетался с микроскопическим размером экрана.

Я вспомнила об этом позже, когда Фрэнк решил показать мне «Бульвар Сансет», где Глория Суонсон из Уитли Хайтс сыграла увядающую звезду немого кино Норму Десмонд.

«Я все еще великая актриса, – говорила она. – Это кино измельчало».

В шесть утра, открыв дверь спальни, я чуть не взвизгнула от неожиданности. На полу под дверью со скучающим видом сидел Фрэнк.

– Извини, я тебя разбудил? – спросил он, смущенно разглядывая свои руки.

– Нет, просто не ожидала. Думала, все еще спят. Я еще не перестроилась на западное время. Ты давно встал?

– Около часа.

– А где мама?

– Спит. Твоя дверь была заперта.

– Ты пробовал войти в мою спальню?

– Я постучал. Ты не ответила. Я волновался.

– Почему?

– Здесь водятся крупные еноты, которым ничего не стоит вскарабкаться по десятифутовой стене. Они прожорливы, и среди них встречаются бешеные. А еще у нас есть койоты. Опасные для домашних животных и миниатюрных людей.

– Я со Среднего Запада, – заявила я. – Там у нас миниатюрные люди не водятся.

– Кстати, о людях, – вспомнил он. – Фанатики. Один из них перелез через стену и хотел напасть на маму, еще до моего рождения. Поэтому над стеной натянули колючую проволоку.

– Какие еще фанатики? Ты имеешь в виду фанатов?

– Фанат – сокращение от фанатика, – заявил Фрэнк. – Чрезмерно навязчивый последователь человека или вещи. У мамы миллионы фанатиков. А может, и миллиарды. Она говорит, что не любит водить машину, потому что фанатики набрасываются на нее, стоит только выехать со двора. Сейчас их уже поменьше, но, похоже, ее это не слишком успокаивает.

– Думаю, поклонники твоей мамы не хотят причинить ей вреда, – сказала я. – А всего лишь поговорить или попросить автограф.

По-моему, мои слова его тоже не особенно успокоили. На затылке у Фрэнка болталось соломенное канотье, и расчесанные на прямой пробор волосы падали в стороны, образуя фигурную скобку над озабоченно нахмуренным лбом. Впоследствии я поняла, что он позаимствовал это выражение у Джимми Стюарта из картины «Эта замечательная жизнь». На этот раз у него в манжетах красовались запонки в виде листиков клевера, зеленые с серебром. Из-под закатанных полотняных брюк в сине-белую полоску виднелись желто-голубые носки с ромбами. На шее висел незавязанный галстук-бабочка, синий в белый горох. У мальчика был такой вид, точно он всю ночь бодрствовал: не то охранял территорию с желтой бейсбольной битой, не то распевал песни на заднем сиденье трамвая с Джуди Гарленд.