— Лео не поверил, когда я сказал, что ты только прикидываешься со своей раной. Он хотел доказательств, прежде чем идти к Мендесу. Подумать только: доказывать, что моё слово ценнее слова кого-то вроде тебя.

Это Лео ему рассказал, куда я пошла? Я думаю обо всех наших разговорах, о секретах, которые мы храним. Нет. Я должна верить Лео… Но это не то, о чём нужно думать сейчас. Надо защитить Давиду.

— Понятия не имею, что ты там видел, — я поднимаю руки, одну в перчатке и другую перевязанную, в воздух. — Но мы просто обедали вместе. Или это уже запрещено?

— Ни словом больше! — Алессандро тычет мне альманом в лицо. Его худощавое тело натянуто от страха. Я видела, как волков в клетке на карнавале кормили с тем же видом. Я щурюсь от яркого света кристалла со свежим воспоминанием. — Каждое слово из твоего рта лживо. С твоей рукой всё в порядке, и теперь судья Мендес сам в этом убедится.

— И кто же прочитает камень? — спрашиваю спокойно, хотя внутри меня всё вопит от ужаса. — Судей сотни. Робари одна.

— Тварь, — плюёт он мне под ноги. — Ты переоцениваешь свою значимость.

— Я просто говорю то, что мы оба хорошо знаем.

— Ты права, робари, я не могу прикоснуться к тебе. Не пока ты околдовала хорошего судью. Но, — его взгляд перемещается к Давиде, — если мне не изменяет память, несколько леди пожаловались на пропавшие драгоценности. Знаешь, как наказывают за воровство?

Ломают пальцы, дают им зажить, а потом отрубают. Давида в ужасе давится воздухом. Я стою прямо перед ней, но вечно защищать её от Алессандро я не смогу.

— Муки, которые ей предстоят… — говорит Алессандро, и его глаза горят чем-то большим, чем страх. В них есть жестокость, которую я раньше не замечала, потому что принимала его за сопливого подлизу-ученика. Но он гораздо опаснее. Он достаёт кинжал из ножен, и я вижу ту часть его, что наслаждается чужой болью. — Это ужасно. Но я слышал, что ей не привыкать к наказаниям. Не думаю, что король простит повторное нарушение правил.

Что бы я ни делала, меня будут бояться. Служанки, придворные, судьи. Я решила вернуться во дворец. Решила встретиться с их страхом. Давида поступила иначе. Она мориа, но скрывает это. А я поставила её под угрозу. Я выиграла время, пока мои руки не заживут, но что дальше? Алессандро не может просто взять и забыть.

Если только…

Я встаю на колени и поднимаю руки в мольбе.

— Пожалуйста, — прошу молодого судью. — Не причиняй ей вреда. Да, я лгала. Арестуй меня, но отпусти её.

Давида трясёт мои рукава, мотая головой. Я отталкиваю её и слышу лязг кандалов. Поднимаю глаза на Алессандро, на его губах играет надменная усмешка.

Он дёргает меня за руку, чтобы защёлкнуть железки. Я хватаю его лицо обнажёнными пальцами и скалюсь от жжения своей магии. Я высушиваю воспоминания за последние сутки. Смотрю, как проходил его день до того, как он поймал нас. Как он проскользнул босой на кухню с альманом в руке, который взял из одного из тайников, как орал на Нурию, как допрашивал Лео. От проникновения в его разум мне становится плохо, потому что в нём столько ненависти. Ненависти к себе. К тому, что я не знаю. Она просачивается, как гной из раны, и когда я его отпускаю, то падаю прямо рядом с ним.

Я прислоняюсь лбом к холодному полу кухни. Перед глазами пятна света. Давида опускается ко мне.

— Я в порядке, — говорю и беру протянутую руку, которой она помогает мне встать.

Мы смотрим на судью, лежащего на полу без сознания, и между нами возникает молчаливое соглашение. Я осматриваю кухню и нахожу бутылку с алкоголем. Откупориваю её и выливаю на его чистенькую чёрную мантию.

Давида поднимает брови и вздыхает: «Куда мы его отнесём?».

— В единственное место, где он не сможет оправдаться.

Вместе с Давидой мы тащим его через боковую дверь кухонь и дальше по служебному залу, который ведёт в кабинет Мендеса. Усаживаем его в кресло. Давида вынимает из фартука почти пустую бутылку, вытаскивает пробку зубами и вкладывает под руку Алессандро.

Звучит звон соборных колоколов, означающий конец дневного перерыва, мы выскакиваем из кабинета. Коридор пуст.

— Он ничего не вспомнит, — уверяю её.

«Будь осторожна», — вздыхает она.

Мы возвращаемся назад в главную башню молча. Приготовления к фестивалю, похоже, удвоились. Мы просто две служанки, спешащие плечом к плечу на следующее задание. Когда мы останавливаемся на входе в кухню, Давиду всю трясёт, она берёт меня за руки и целует в обе щеки. Я призываю всю свою силу, чтобы подавить желание навсегда остаться в её объятиях, так похожих на материнские.

— Мне так жаль, что втянула тебя во всё это, — шепчу. — Я должна была защищать тебя.

Давида вздыхает, но я не до конца понимаю её следующие слова: «Доброе сердце. Спаси нас всех».

***

Я бегу в свои покои, подмышки платья промокли от пота. Я уверена, что забрала все воспоминания Алессандро о нашей встрече, но его подозрения никуда не денутся. Рано или поздно, меня поймают. То, что произошло сегодня, не должно повториться. Давида не Сорока, она просто мориа, работающая во дворце. Значит, я всё ещё не знаю, где находится шпион Иллана, и я, похоже, ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы его найти.