Она стряхивает волоски с моей шеи.

– Я его сегодня не узнаю, – бормочу я.

– Он мучается, когда ты уезжаешь, – тихо отвечает Дженни.

– Неправда.

– Правда. Это муки любви. От них страдают все родители. Мучительно знать, что ты не можешь ни уберечь, ни защитить. Не бывает любви без боли.

Я знаю, что она права. И она это тоже знает. Мы умолкаем. Я снова надеваю шляпу, пряча под нее все, над чем так старалась Дженни, и встаю, резко делаясь выше. Точно мальчишка, который вырос за одну ночь, я вдруг осознаю, какая она маленькая. Я никогда об этом не думал и теперь смотрю сверху вниз на ее простое личико, будто видя его впервые. Мне хочется обнять ее, но я сдерживаюсь. Вместо этого она сама берет меня за руку и сжимает.

– До свидания, Джон Лоури.

– До свидания, Дженни.

Она проходит со мной через дом и останавливается на переднем крыльце, глядя мне вслед, пока я спускаюсь по ступенькам на улицу.

– Джон! – зовет она.

Звук моего имени, такого одинокого без фамилии, заставляет меня замереть. Я оборачиваюсь.

– На самом деле оно того стоит.

– Оно – это что, Дженни?

– Любовь. Она стоит боли. Чем больше любишь, тем больнее. Но она того стоит. Только она.

ПОСЛЕ УЖИНА МЫ с Уайаттом, Уиллом и Уэббом выходим за пределы огромного лагеря, состоящего из повозок и нетерпеливых переселенцев, и забираемся на утес, с которого открывается вид на город и берега бурной реки. Воды Миссури кучерявятся, как волосы Уэбба с утра, и изгибаются во всех направлениях. Я спросила у торговца в лавке с инвентарем – его фамилия Лоури, и он известен тем, что продает лучших мулов в округе, – почему эту реку называют Грязищей.

– Здесь илистое дно, оно все время меняет форму, появляются новые впадины и омуты. Вода бурлит и пенится, поднимает ил. Упадете в такую – нелегко будет выбраться.

Здесь все не так, как я ожидала. Мы прибыли сюда из Спрингфилда, штат Иллинойс, и поначалу мне казалось, что в Миссури все будет точно так же, как у нас. Но в Сент-Джозефе совсем не бывает тишины. Здесь нет спокойствия и простора. Из игорных домов доносится музыка, а пьют здесь, похоже, круглые сутки. Повсюду толпы: в лавках, у переправы, на аукционах. Даже возле почты собралась толпа. Все толкаются, спеша послать письма, перед тем как отправиться в неизвестность. Закрывая глаза и думая о пути на Запад, я воображала бесконечные дали. Бескрайние просторы. Наверное, их я еще увижу, но точно не в Сент-Джо. Здесь, куда ни взглянешь, везде повозки, животные и люди – очень разные люди. Есть и оборванцы, и щеголи, и все одеты кто во что горазд. Белые и темнокожие, артистки и жены проповедников, никогда не расстающиеся с Библией. Одни продают, другие покупают, но всем, похоже, нужно одно – деньги… Или способ их заработать. Вчера, когда мы вышли из лавки Лоури, прямо по центральной улице прошлись индейцы. Их было, наверное, не меньше двух сотен, все в перьях и яркой раскраске. И люди расступились перед ними, как воды Красного моря. Они торопливо спустились к реке, чтобы, как и все остальные, переправиться на паромах, но никто не посмел отправить их в конец очереди. Уже потом я узнала, что это племя потаватоми. Я смотрела на них, пока Уайатт не схватил меня за руку и не потянул за собой.

– Хватит пялиться, Наоми. Может, им это не нравится, – одернул меня он.

– Я не пялюсь. Я запоминаю, – ответила я.

Вот и сейчас я занята тем же. Подмечаю детали и стараюсь сохранить их в памяти, чтобы воссоздать позже.

Цепочка повозок, ожидающих переправы через Миссури, тянется от причала до самых утесов, окружающих Сент-Джозеф. Все стремятся переправиться в первых рядах, чтобы успеть на свежие пастбища, поменьше глотать пыль в пути, разбивать лагерь на лучших местах и реже сталкиваться с болезнями. Мы планировали пересечь реку севернее, в Каунсил-Блафс, и отправиться в Орегон по северному пути. Но Каунсил-Блафс – это просто большой лагерь, где все дерутся за возможность первыми перебраться через реку, а безопасная переправа там не налажена. В Каунсил-Блафс всегда много мормонов, а мистер Колдуэлл не желает с ними путешествовать. Он терпеть не может мормонов, хотя, по-моему, никогда их не видел и вряд ли смог бы распознать при встрече. Мистеру Колдуэллу просто не нравятся люди, которых он не понимает. В этот список, как мне кажется, входят женщины, индейцы, дети, мормоны, католики, ирландцы, мексиканцы, скандинавы и любые другие люди, непохожие на него, то есть практически все.

До нас дошли слухи о том, что в Каунсил-Блафс нет паровых судов, а барки берут не больше двух повозок зараз и часто опрокидываются. Мы решили, что безопаснее будет начать путь южнее, пусть это и займет больше времени. К тому же мы слышали, что Сент-Джозеф – это настоящий город с магазинами и улицами. В Сент-Джо нас ждали лавки со снаряжением, паромы и мулы – хорошие миссурийские мулы.

У меня в голове мелькает воспоминание о младшем Джоне Лоури. Я прогоняю его образ из своих мыслей. Я весь день пытаюсь о нем не думать. Узнав, что он поедет с нами, я испытала странное предвкушение, но еще не успела разобраться в своих чувствах. Я рассчитываю обдумать все это перед сном, когда кругом не будет болтливых братьев и захватывающих видов.

Мы хотели выйти из Сент-Джозефа с первым же караваном, но кроме нас было еще много желающих. Нельзя всем и сразу быть первыми. При нынешнем раскладе как бы нам не оказаться последними. Как только в прериях проросла трава, караваны начали выходить из перевалочных пунктов по всей реке, направляясь на Запад. Папа уже несколько недель говорит: «Выйдешь слишком рано – травы для животных еще нет. Выйдешь слишком поздно – и ее уже нет, первые караваны всю подъели». И еще он тысячу раз повторил: «Выйдешь рано – замерзнешь и умрешь с голоду на равнинах; выйдешь поздно – замерзнешь и умрешь с голоду в горах».

Рано ли, поздно ли, а мне уже не терпится отправиться в путь. Я никогда в жизни ничего так не ждала. Сама не знаю почему. Я никогда особенно не стремилась перебраться на Запад. Это была мечта Дэниэла. Именно он убедил наши семьи продать фермы в Иллинойсе и отправиться в Калифорнию. Дэниэл нас всех уговорил, но ему самому не суждено было дожить до этого дня. Через три месяца после нашей свадьбы, всего за несколько дней до моего девятнадцатилетия, он вдруг слег и сгорел за неделю. Когда Дэниэл умер, я подозревала, что беременна, но через несколько дней после его смерти у меня начались сильные боли и кровотечение, которые развеяли мои страхи. Я была убита горем… Но в то же время испытала облегчение. Достаточного того, что я стала вдовой; я не готова была справляться еще и с ролью матери. Мне трудно было объяснить эти чувства так, чтобы они не показались недостойными хотя бы мне самой. Поэтому я даже не пыталась их объяснить. По-моему, если не лукавить, в каждом из нас найдется что-то недостойное. У всех есть дурные мысли и страхи. Все мы люди.