Надо признать, что магазин «Оптика» уже года три как разорился. Сначала сдавал в аренду свои площади каким-то прощелыгам по чуть-чуть, прощелыг становилось все больше и больше, а магазина все меньше и меньше, пока весь зал не заняла продуктовая «Магнолия», где из-под полы ночью можно купить водку.

И вот теперь какой-то бесчувственный чиновник, возможно сам мэр Москвы, не спросив жителей района, изменил название остановки.

«Что же будет с нами теперь?» – думал я, бредя к своему дому № 13, готовый ко всему: к переименованию улицы, перенумерации дома, перефамиливанию меня и даже к переизбранию президента.

У метро «Люблино» на лавочке с полузакрытыми глазами лежит издательша с желтым метровым плакатом на длинной палке «Издадим Вашу книгу».

– Что, – спрашиваю, – печатаете?

Открывает один глаз, медленно осматривает меня, от ботинок фабрики «Воронежская обувная продукция» до китайской футболки «Не посрамим».

– Вот, – говорит, – всякая мерзота подходит и норовит издаться за мой счет.

Я удивляюсь:

– А как надо?

– Надо за счет автора, – отвечает издательша и отворачивается от меня окончательно.

Меня раздражает невнимание ко мне. Может, я Лермонтов, или Бабель, или Конан Дойль, – но издательша лежит на лавке и не двигается.

– С утра лежу, никто не подходит, – говорит издательша и стреляет у меня сигарету.

Я даю ей «Донской табак» и оглядываю толпу, спешащую в парк Люблино. Наверняка среди них есть авторы. Сейчас не пишет только ленивый. Но никто не подходит.

– Совсем не читают, – сопит издательша и поднимается с лавки. Желтое знамя «Издадим Вашу книгу» колышется над ее головой, где-то в вышине светит жгучее июльское солнце.

Мне кажется, что читают, но как-то не так. Я сам покупал последнюю бумажную книгу четыре года назад. Цифра убила мир. Скоро библиотеки закроют за ненадобностью или сделают из них кофейни, игровые комнаты и виртуальные бордели. Достоевского запретят, Толстому сбреют бороду и отправят в утиль, Пушкину обрежут бакенбарды.

Когда объявили о сносе нашего пятиэтажного кирпичного сталинского дома № 13 с гулкой аркой и ажурными балкончиками, то все со всеми перезнакомились.

Я-то раньше соседа напротив не знал и не здоровался ни с кем, а тут мне: «Привет, Вячеслав Анатольевич, здравствуйте, Вячеслав Анатольевич, как дела, Славик».

Бывало, когда стоял курил на лестничной клетке, то соседи молча пройдут или цыкнут что-нибудь, а тут все друг к другу стали ходить в гости, все рассказывают о своих семьях. Кто когда сюда переехал, кто сколько лет живет. У всех радостные, открытые, возвышенные лица, все готовы к титанической борьбе. Ведь никто не хочет, чтобы его крепкий теплый домик с уютным тихим двориком заменили на тридцатиэтажную бездушную стандартную бетонную коробку.

Люди повадились собираться во дворе компаниями и, размахивая руками, громко говорить:

– Мы любим, любим дом!

– В этом доме прошла наша молодость!

– Куда же нам теперь деваться!

– Здесь нам знаком каждый уголок!

То и дело они ходили в жэк и администрацию и растерянно и смущенно, а то и угрожающе спрашивали у таких же растерянных и ничего не понимающих чиновников:

– Зачем сносить то, что построено на века и будет жить вечно, зачем вносить в цельное природное явление разрушение и смерть?

Но бедные и замученные депутаты и префекты только покачивали головой и как-то задумчиво и грустно отвечали:

– Жизнь не стоит на месте. Все мы рождаемся, плодимся и умираем. Ничто не вечно под луной. Каждый дом должен быть уличен в собственной старости и бессилии. Мы должны разрушить пятиэтажные дома, а на их месте возвести радостные, смешные, понятные тридцатиэтажки, в которых будут жить простые русские люди, полные любви и благости. Зачем вы сюда пришли? К чему вы смущаете мэра и президента?

И люди, и я, и мы стояли и не могли понять депутатов и префекта. Что они говорят? Что это за речи? Почему смерть так сильна и властна? Есть ли где-нибудь мир и сострадание? Но нас никто не понимал и никто не слушал.

Мы стали плохо спать. Иногда во дворе по ночам на лавочках собирались старухи, мучимые бессонницей. Они грустно и протяжно вздыхали, и даже таджики, люди неместные и, в общем-то, к судьбе дома безразличные, стали нам глубоко сочувствовать, о чем-то непонятно переговариваясь у помойки.