Она торжественно подошла к большому отцовскому письменном столу и взяла камень, который он использовал как пресс-папье. На его гладкой поверхности детскими неуклюжими буквами с помощью голубой краски была выведена фраза: «Папа, я люблю тебя!» Сделала она это пресс-папье, когда училась в третьем классе…

Отец тайно продал этот дом, чуть ли не со всем содержимым, за две недели до своей смерти, когда Саманта ухаживала за ним и думала, что они стали близки, как никогда раньше. За эти недели у нее не нашлось времени подумать о себе. Хотя отец настойчиво интересовался, чем она собирается заниматься после его смерти. Саманта тогда неохотно ответила, что скорее всего поживет здесь, поучится в колледже, а зарабатывать будет частными уроками, обучая людей обращению с компьютером. И вообще будет делать то, что обычно делают те, кто не обременен ежедневной работой, и чего она не могла себе позволить последние два года. Выслушав ее, отец не вымолвил ни слова, но, очевидно, сказанное ему не понравилось.

Саманта поставила пресс-папье на место и взглянула на адвоката.

— Он не объяснил, почему продал дом?

— Он только сказал, что хочет, чтобы ты провела один год в Нью-Йорке. И попыталась за это время разыскать свою бабушку. Правда, по-моему, твой отец не верил, что она еще жива. Думаю, он хотел, чтобы ты разузнала, куда она уехала после того, как покинула семью. У твоего отца были планы самому порыскать по архивам и выяснить, какова ее судьба, но он…

— Да, он многое не успел из того, что хотел сделать, — довольно резко заметила Саманта. Лицо ее собеседника при этом нахмурилось. — И теперь я должна ее разыскивать вместо отца?

Адвокат нервно откашлялся, прикидывая, как скоро он сможет откланяться, чтобы это не выглядело невежливо.

— Не думаю, чтобы он в буквальном смысле имел в виду, что ты должна начать розыски. Должно быть, он просто беспокоился, что ты останешься в этом доме совсем одна и ни с кем не будешь встречаться. Мне кажется, что так как у твоей матери не было родственников, а со стороны отца из всей семьи осталась лишь его мать, если, конечно, она еще жива, я имею в виду… — Он не стал продолжать.

Саманта отвернулась, чтобы адвокат не видел выражения ее лица. Она не хотела выдать свои чувства, не хотела, чтобы кто-то был свидетелем того, как ей больно от отцовского предательства. Больше всего на свете ей хотелось остаться одной, чтобы этот человек покинул ее дом, захлопнул за собой парадную дверь и исчез навсегда. А самой потом заползти в теплое, темное местечко, закрыть глаза и никогда больше их не открывать. Господи, сколько же страшного способен пережить человек, и есть ли мера его выносливости?

Адвокат вынул связку ключей и положил ее на письменный стол.

— Это ключи от отцовской квартиры. Дейв все подготовил. Он хотел раньше положенного уйти на пенсию, переехать в Нью-Йорк и разыскать свою мать. Для этого снял квартиру и даже обставил ее. Все было готово, но тут Дейв решил провериться у врача и… был обнаружен рак.

Потихоньку он начал пятиться к двери. Саманта все еще не оборачивалась к нему лицом.

— Хочу повторить еще раз, Саманта, я очень сожалею о кончине Дейва. Я любил этого человека, и знаю — ты тоже. И хотя в данной ситуации это может показаться тебе странным, — и он тебя любил. Очень любил и желал тебе только хорошего. Поэтому я убежден: что бы он ни сделал, делал он это любя.

Адвокат сам чувствовал, что говорит слишком торопливо. Может, ему следует Саманте что-нибудь предложить? Может, все, что нужно в данную минуту, — это подставить свое плечо, чтобы дать ей выплакаться? Но правда заключалась в том, что он не хотел быть свидетелем ее страданий. Но он отнюдь не горел желанием стать ей опорой. Он мечтал скорее уйти домой, домой к своей цветущей, улыбчивой жене и никогда не возвращаться в этой дом. Возможно, и прав был Дейв, что продал его. Может, с ним связано так много плохих воспоминаний, что, только расставшись с ним навсегда, удастся стереть их из памяти.

— Я оставляю документы на нью-йоркскую квартиру на письменном столе, — проговорил он, продолжая пятиться к двери. — Ключи от входной двери получишь у хозяина дома, когда доберешься до места; а тут, на полу, коробка с вещами твоей бабушки.

Прикоснувшись к дверной ручке, поверенный Дейва испытал то же чувство, какое испытывает спринтер, ожидающий выстрела стартового пистолета.

— Саманта, если тебе что-нибудь понадобится, дай мне знать!

Она кивнула, так и не обернувшись к нему, когда он уходил. Вместо этого она продолжала смотреть на задний двор отцовского дома, где стояли потерявшие листву деревья. Впрочем, это был уже не отцовский дом. И не ее.

Когда она была маленькой, то думала, что когда-нибудь ее дети будут расти в этом доме, а теперь… Она моргнула несколько раз подряд, чтобы в глазах прояснилось. И внезапно осознала, что у нее осталось лишь девяносто дней, чтобы навсегда освободить дом своего детства.

Она обернулась и взглянула на пакет документов, лежащих на отцовском столе — да нет, ведь и стол теперь принадлежит кому-то другому! У нее был большой соблазн бросить всю эту затею и не соглашаться на то, что навязывала ей последняя воля отца. Саманта знала, что прекрасно сможет содержать себя, а понадобится — и еще кого-то. Однако если она не исполнит завещание отца, то потеряет все деньги, оставленные ей: и вырученные от продажи дома, и те, что отец копил всю свою жизнь, и, кроме того, деньги, которые передал ему в наследство его отец. Получив же деньги, если она будет бережливой, она сумеет стать финансово независимой до конца дней. И тогда сможет жить там, где пожелает, и делать то, что пожелает.