Так, ворча себе под нос, девочка почти уже возвратилась к плестовичам, как сердце пронзила неприятная мысль – музыкальная шкатулка осталась у Клера. Ия оказалась такой дурой, что посмела оставить последнее в этом мире, что у неё есть… А если пастор не заметит игрушку, а завтра её найдёт кто-нибудь из учеников и присвоит себе? А что если она попадёт в руки той злобной женщине?

И не помня себя, девчонка помчалась обратно.

До приходской школы она добралась, когда солнце окончательно скрылось, и в небе красноватым каганцем зажглась полная луна. Ночь облила дворы мертвецкой синевой. Снег крупой валил под ноги, лениво кружась в скупом холодном свете. Ветра не было.

Больше всего на свете Ия боялась снова столкнуться с той неприятной женщиной. Кажется, она приходилась пастору женой, но, позвольте, как у столь благочестивого и доброго человека может быть такая жена? Нет, тут что-то было не так. Скорее всего, Клер просто жалел скрягу-дурнушку и всячески привечал, а народ уже выдумал бог весть что…

Дверь в школу оказалась не заперта. Из вежливости девочка постучала, но ответа не последовало. Тогда она постучала снова, а чуть погодя ещё, – тишина. Набравшись храбрости, сирота толкнула дверь и тихонечко ступила на порог. Она чувствовала себя последней воровкой, без приглашения врывающейся в чужое жилище. Страх, брезгливость и что-то ещё совсем уж непонятное, всё это перемешалось в юной смятённой душе.

В сенях царил кромешный мрак. Было холодно, как в погребе. Пожалуй, даже холоднее, чем на улице. Ия осторожно, держа вытянутые руки перед собой, чтобы ненароком на что-нибудь не напороться, миновала узкий мрачный коридор, освещаемый лишь тусклым светом луны сквозь небольшое оконце, плотно затянутое на два раза рыбьими пузырями. Скользнув в горницу, где обычно проходили занятия, нетвёрдым шагом прошла вдоль рядов ученических столов ко второй двери. И снова на стук никто не отозвался.

Девочка дёрнула за ручку, но та не поддалась. Сообразив, что, возможно, она открывается вовнутрь, толкнула от себя, с тем же результатом. Побродив по горнице в поисках шкатулки, полуночница вздохнула. Столы были пусты, а под лавками в лучшем случае можно было найти лишь старый плесневелый кусок сухаря.

Из горницы вела третья дверь – в молельню. Пробраться туда оказалось парой пустяков, поскольку и её позабыли запереть. Мельком девочка подумала, что сколь сильной должна быть вера в господа и его всевидящее око, чтобы не бояться вот так оставлять двери открытыми? Насколько нужно быть уверенным в людях, чтобы лишить себя последней преграды на пути вероятных лиходеев?

Воистину, пастор Клер был святым человеком.

Молельня была хорошо освещена. Множество свечей от обычных до поминальных и молитвенных грудились здесь на высоких треногих подсвечниках. Прямой, высокий вызолоченный иконостас был уставлен образами в несколько рядов. Висевшее посреди молельни паникадило бросало сквозь дым ладана таинственные лучи на блестящую резьбу и усыпанную дешёвыми самоцветами оклады.

Низенькая арочная дверь с железной инкрустацией была приоткрыта. Насколько помнилось Ие, она вела в исповедальный покой, где ей самой бывать ещё не доводилось, но многое слышала от покойной матушки. Из-за двери раздавались тихие непонятные звуки.

– Пастор, Клер? – тихо позвала девочка. – Пастор, вы здесь?

Она осторожно заглянула внутрь и тут же отскочила. То, что открылось в тот миг взору, было чудовищно, отвратительно, непостижимо! А главное, совершенно невозможно. Это было наваждение, может быть, даже сон, но уж точно никак не реальность. В памяти лишь остался острый запах медовухи, а тёмная фигура с приспущенными штанами тотчас ускользнула куда-то далеко, к самым задворкам памяти.

– Ия! – раздалось из исповедального покоя. И крик этот мало походил на человеческую речь. – Чего тебе?

Не в силах ответить хоть что-то, девчонка сломя голову бросилась наутёк. В суматохе она налетела на высокий витой подсвечник, с грохотом обрушила его на пол и запнувшись упала сама. По деревянному, отполированному сотнями и сотнями ног полу разлился горячий воск. Угодив в него ладонью, Ия по-кошачьи зашипела и быстренько поползла на четвереньках к выходу. На ходу вскочила и снова побежала.

Горячая ладонь тисками сдавила маленькое запястье и больно рванула в сторону так, что показалось ещё немного, и рука оторвётся. Ия потеряла равновесие, но её подхватили под вторую и хорошенько встряхнули.

– Ты что подглядывала? – прошипел Клер. Судя по запаху и тому, насколько замедлилась его речь, пастор был изрядно пьян. Налитые кровью глаза, будто не видели ничего перед собой. – Вон отсюда, негодница!

Он швырнул девчонку так, что её пронесло маховую сажень. Не обращая внимания на дедеровскую боль в бедре и локтях, Ия подскочила и рванула так, как вроде сзади гнались черти. Ужасный стыд катился из глаз, обжигая щёки. Казалось, весь мир сошёл с ума. Даже пастор, добрый пастор Клер и тот не устоял перед всеобщим помешательством. Что с ним стряслось? Не мог он в здравом уме вести себя подобным образом, никак не мог. Он же пастор.

Откуда юной деве было знать, что во хмелю даже самые милые люди способны и не на такое? Что дедерово зелье в одночасье может делать из людей чудовищ, куда более ужасных, чем те, с коими сражались ривы или белые жрецы.

Девочка не добежала до спасительной двери всего несколько шагов, когда её схватили за волосы и резко потянули назад. Раскинув руки в стороны, она упала навзничь и тут же оказалась придавлена к полу.

– Любишь подглядывать? Интересно было? – пастор дышал перегаром прямо ей в лицо.