Брат Литон, пробившийся ко мне, приглушенно ахнул, попытался было сотворить Знак Ашара, но мудро сдержался. Явно видел оба убийства, и, надеюсь, оценил их не как греховные акты, а как… необходимую жестокость.

Заман так и стоял, прижимая к груди мертвого старика. Терпеливо ждал второго акта моей пьесы. Старик обвис в медвежьих объятиях, со стороны казалось — дремлет, свесив голову. И тебе спасибо, баклер. Ты, как и Шутейник, совершил единственно возможный выбор, ибо провал для нас означает гибель Санкструма.

А прозрец играл. Приветствовал, помахивал тощенькой ручкой. Что-то знакомое было в его фигуре, жестах, в выпяченном, покрытом белилами подбородке. Я определенно уже видел этого человека… может быть, раз, может быть — и более. А может быть именно этот человек и беседовал со мною в корчме, когда я с соком белладонны в глазах мог видеть лишь размытые силуэты.

Чайки носились над толпой, чем-то встревоженные. Как будто их согнали с побережья… Хотя, может быть, и согнали — ведь лазутчики Бришера уже давно должны были просочиться к таможенным пакгаузам…

Нет, пожалуй, в корчме действительно был Таленк. Тогда он решил снизойти, самостоятельно меня прощупать. Человек с бесчеловечными целями… Милосердие в его понимании изъян, терпимость — порок, развитие людей — недопустимый кошмар. Лишенный радостей жизни за свои преступления, он решил обречь на страдания весь Санкструм, и почти добился своего, но был погублен собственным детищем… Или это был не он? Чертовы двойники, совершенно меня запутали…

Прозрец поворачивал голову замедленно, как Терминатор, что выцеливает жертву. Из-под клобука поблескивали, будто две бусинки ртути, глаза. Зацепил взглядом и меня, и Шутейника, повернул голову дальше, снова воздел ручонку.

— Во славу нежити и тьмы! — вскрикнул я.

Толпа бушевала. Кот беспокойно вертелся в торбе. К шумам он уже привычен, чего только не хлебнул, включая мою коронацию, но сейчас он слишком сильно ощущал черную энергию дэйрдринов, которую тот извлекал мановением своих рук…

За великим прозрецом я увидел Омеди Бейдара. Кардинал, не чинясь, в своей привычной рясе с позолоченной цепью, ехал рука об руку с парой черных дэйрдринов, и это была настолько гнусная картина, что мне захотелось сплюнуть. На какие только преступления, на какие сговоры с дьяволом не пойдут люди ради власти.

Но присутствие кардинала означало, что коронация состоится!

— Мамек! — сдавленно шепнула Дария, глядевшая поверх моего плеча.

Высокий, крупный, похожий статью на Замана, в черном балахоне, который топорщится на груди и плечах, явно скрывая доспехи. Лицо лишь слегка высветлено, глаза зачернены, но голова не брита, украшены благородными седыми патлами, что спускаются на грудь. Глаза, однако, кажутся мертвыми, устремленными в никуда, в вечность адского пламени, в черноту собственной души…

— Мамек! — в свою очередь прошептал Горчак и до боли стиснул мое запястье. Спокойнее, сынок, спокойнее… Уже понятно, что Мамек лично расправился с твоими родителями, или, по крайней мере, совершил в их отношении какие-то преступления, но еще не время мести… Не время!

— Деригаль! — а это снова говорит Дария. Младший прозрец без капюшона, на выбеленном толстом лице видна сетка морщин, колышется под подбородком дряблый зоб, как у лягушки. Глаза выпученные, похоже, страдает базедовой болезнью. Скользнул по мне взглядом, и я немедленно раскрыл рот, дескать — выкликаю мантру про язву и голод.

После Деригаля двигалось боевое охранение из десяти черных дэйрдринов. За ними я увидел кавалькаду в дворянских уборах — более тридцати человек. Кое-кого узнал — они были у подножия Храма в момент моей коронации… Бежали сюда… вместе с Бейдаром. Вот они, сливки оппозиции… Свидетели, что понесут весть о коронации Варвеста по всем углам Санкструма. И еще отряд числом около двадцати — из кардиналов и священников, приближенных Бейдара. За ними — отряд из рыцарей в полных доспехах без знаков различия. О, а эти явно не местные… не из Санкструма! И — вот оно! Свершилось!

— М-мастер Волк! — прошептал мой гаер.

— Вижу.

Позади всех, в окружении десятка рыцарей, закованных в черные глухие доспехи, ехал мой сводный брат. Блоджетт разыскал несколько его юношеских портретов в Варлойне, так что все мои приближенные имели представление о внешности Варвеста. Он, конечно, изменился с годами, но я, все же, его узнал. Хрупкое тело на стройном коне, болезненно бледный, одним словом — тощая моль, вот таков был принц Варвест. Заостренное лицо с глубокими носогубными складками, странный блеклый, но исполненный отвращение ко всему мирскому взгляд. Голубой жюстокор, который делает худые плечи еще уже, и, кажется, сообщает телу особую, туберкулезную худобу.