– Ну не мечи, пожалуйста, - возмутился Верблюд.

– Я? Мечу?
– Борис даже захлебнулся.
– А хочешь знать, я с ней уже гулял!

– Где?
– спросил я быстро, чтоб поймать.

– "Где, где"!
– Он машинально выругался.
– Возле речки лилии рвал.

Я хотел сказать ему, что все-то он врет, не такая она, чтоб ходить с ним, рыжим Козлом, за лилиями, да и нету их, лилии-то, мы вчера сорвали последние, но перебил меня Кудрин, самый старший из нас. Он сказал почтительно и тихо:

– А хороша она, так хороша!

И мы сразу примолкли. Словно пролетел тихий ветер и сдул с нас всю мелочь и шелуху. Даже Борису расхотелось врать про лилии - так в первый раз я подумал о женщине и красоте ее.

Прошло еще два дня. Стояла такая жара, что воздух струился, как вода. Земля горела и трескалась. Нежные синие цикории выгорали и становились голубыми, и белыми, и даже почти розовыми, как китайский фарфор. Дачницы мы больше не видели - было слишком жарко, чтоб заходить к пруду. И вот меня вызвал дядя и предложил снести записку.

– Куда?
– спросил я.

– Ты дачу Гориновых знаешь?
– спросил он, что-то соображая.
– Ну так вот...
– Но я уже понял все, выхватил записку и побежал...
– Да стой же, малахольный!
– крикнул он мне вдогонку.
– Кому же ты ее отдашь? Старухе, что ли? Отдашь ты эту записку - вот тут написано: Катерине Ивановне - и попросишь ответа, понял?

– Понял, - ответил я.

– Иди, ничего не напутаешь, получишь четвертак.
– Он оглядел меня с ног до головы.
– Стой, надень ботинки. Она артистка, ей таких хулиганов показывать не приходится. И причешись. На расческу! Руки покажи! Иди мойся!

Как бы там ни было, но через десять минут я стоял у калитки и стучал носком в перекладину. Сад был обыкновенный, дачный, по бокам дорожки стояли пыльные серые мальвы, и красные солдатики ползли по ним. Я стучал, стучал, пока не вышла старуха и не спросила, что мне нужно. Я сказал.

– Давай, я отдам, - сердито приказала она. Я ответил, что нет, только лично.

– Ну тогда уходи, - сказала старуха спокойно.
– Ее нет!

– А где?..
– осмелился я.

– А я почем знаю?
– прикрикнула она, и я понял, что ее действительно нет, - иначе бы разве старуха стала бы так кричать.

Но где же она? Неужели пошла за две версты к пруду? Было так жарко, что даже и птицы не пели, только трещала в воздухе голубая и красная саранча. Старуха была румяна и желта. Острые ключицы так и ходили под бурым старушечьим платьем.

– Да ты чей?
– спросила она, присматриваясь ко мне.

Я сказал. Тогда она молча открыла калитку.

– Иди, - приказала она и крикнула: - Катя, Катя!

Залаяла собачонка, и из-за угла дома вдруг появилась она.

Она была босиком, в халате, зашпиленном на поясе двумя английскими булавками, через плечо висело голубое мохнатое полотенце.

– К тебе, - ткнула в меня старуха и ушла. Она стояла передо мной, доверчиво и просто смотря мне в лицо. Я растерянно молчал.

– Здравствуйте, - сказала она, улыбаясь.

Тут я, на горе, вспомнил все московские уроки, встал по стойке "смирно", ткнул руку дощечкой и сейчас же опомнился и вспыхнул, но она ничего не заметила, серьезно приняла мою руку, пожала и спросила:

– Вы ко мне?

Я сунул ей записку. Она взглянула на адрес и сказала:

– Так пойдемте ко мне.

И вот я сижу у нее в комнате, а она стоит рядом, положив руку на спинку моего стула, читает записку и улыбается.

– Хорошо, - говорит она и кладет ее на стол.

– Просили ответа, - напоминаю я.

– Ответа?
– на секунду она перестает улыбаться.
– Ну хорошо, сейчас. И уходит.

Собачка, что лежит на тахте, бурно вскакивает и бежит за ней, но ома из коридора говорит: "Лежать!", и та возвращается, подходит ко мне, выкатывает на меня свои выпуклые рыбьи глаза, но вдруг примирительно и виновато бурчит и укладывается возле моих ног. Я осматриваюсь.

На стене полочка из красного дерева с горкой слоников и вторая с книгами, вешалка, покрытая простыней - виден край зеленого платья. Тахта под грубым синим ковром, стол, на столе вазочка с лилиями - вот и все.

Она быстро входит в комнату, в руках у нее голубой конверт-секретка.

– Вот!
– говорит она.
– Передайте и поблагодарите.

Секунду мы молчим. Я беру картуз. Собачонка поднимает рыбью голову и что-то сонно бормочет.

– Альма?
– удивляется она.
– Как, вы уже познакомились?
– и целует ее в клеенчатый нос, от этого меня сразу бросает в пот.