История знает немало иных примеров. Вспомним хотя бы так называемых идейных злодеев. Здесь правофланговый, бесспорно и безоговорочно, Гитлер. Центр, слава богу, пока свободен. Претендентов прошу вставать в очередь. На левом фланге — сразу несколько отвратительных субъектов: тут и кровожадные боги Олимпа, и Тамерлан, и Александр Македонский, и Наполеон, и Мао, и десяток президентов некоторых стран, где любят потрепаться о свободе, демократии и так называемых моральных ценностях. Вот уж кто попил народной кровушки! Ну, до них мне не дотянуться. Это ж сколько надо было перебить народа, чтобы в памяти значительной части человечества остаться рыцарями без страха и упрека, величайшими героями и гениями на все времена! Им ставят памятники в столицах самых просвещенных и цивилизованных стран мира.

В арьергарде маячит дрожащая фигура некоего юноши, на изломанной совести которого смерть всего лишь двух никчемных теток. Но как громко — на весь мир! — этот полусумасшедший мечтатель заявил о своем праве убивать во имя высоких принципов! К нему можно пристегнуть француза Пьера-Франсуа Ласенера, преступника, для которого, — по словам Достоевского, — убийство человека было тем же самым, что «выпить стакан вина». Оправдывая свои преступления, Ласенер писал стихи и мемуары, доказывая в них, будто он «жертва общества», мститель, борец с общественной несправедливостью во имя революционной идеи, якобы подсказанной ему социалистами-утопистами.

Я не имел кровавого опыта и колебался, не зная, к какой категории убийц примазаться. По-моему, ни одна из групп мне не подходила. Может быть, ближе остальных была позиция Раскольникова. Все-таки интеллигентный человек, студент. Но мне не нравилось, что он ограничился столь малым числом жертв: ему, на мой взгляд, не хватало размаха.

Позже я перешел к раздумьям о проблеме взаимоотношений преступника и жертвы. Кстати, существует ли вообще такая проблема? Или ее выдумали те, кто слишком близко подобрался к решению вопроса о таком феномене, как совесть? Как решают эту проблему те счастливые народы, у которых нет ни понятия совести, ни слова, его обозначающего, например, японцы? Неужели в Японии нет жертв и палачей? Как в таком случае они решают эту проблему? То есть проблема есть, а совести нет?.. Может, совесть у них изымается еще до рождения? Сам черт не поймет этих японцев!

Шевеля пальцами ног и следя за блуждающими по потолку бликами от уличного фонаря, я подумал: жаль, что я не родился японцем. В отличие от них, у меня совесть была. И мне предстояло от нее избавиться. И не стоило тянуть с этим. Я решил, что вышеперечисленные сомнения не должны так уж сильно меня напрягать, — не напрягают же они японцев.

Как известно, смерть уравнивает всех. И праведников, и грешников. И убиенных, и тех, кто их прикончил. В Библии об этом прямо говорится. Неважно, кем помрешь ты и кем помрет твоя жертва: порядочным человеком, которым будут гордиться потомки, или мошенником, по которому плачет веревка. Зарастет бурьяном и прочей трын-травой как могила мерзавца, так и могила героя. И зарастет быстро: глазом моргнуть не успеешь. Умри я сегодня — через неделю обо мне вспомнят разве что кредиторы. Всему миру на меня наплевать. Впрочем, если честно, и мне наплевать на всех, кто рядом и не рядом со мной коптит небо. В целом человечество бесстрастно и беспристрастно. Моя жизнь и моя смерть не интересуют никого, кроме меня. И это нормально. В Библии, правда, об это ни слова, но это и так понятно.

А коли так, с воодушевлением подумал я, можно совершать любые злодеяния, не обременяя свою совесть (с которой у меня и так всегда было не густо) идеями, высосанными из пальца, и не страшась последствий. Я не говорю, что надо размахивать ножиком направо и налево и резать всех подряд. Но кое-кого прирезать все же стоит. Эти мысли совершенно успокоили меня. Они, так сказать, гармонизировали шатающиеся сомнения с начинающей твердеть уверенностью в своем праве совершать нечто, что выходит за рамки общепринятой морали. Рядом с величием моей персональной жизни и моей персональной смерти чужая жизнь и чужая смерть выглядели как половая тряпка рядом с трепещущим на ветру победительным стягом. Цинично? Да, цинично. Но в этом мире вообще все цинично. И перо журналиста, и голоса избирателей. И школа, и телевидение, и спорт. И дружба, и мечты о счастье, и призывы пророка, и политика. Особенно политика. Да и любовь, если разобраться, очень часто бывает цинична, эгоистична и грязна.

…Внизу, во дворе, каждый вечер гуськом выстраиваются машины моих соседей по дому. Нет слов, машины хорошие, попадаются и дорогие. Так вот, у меня машины нет. И не предвидится. А я тоже хочу иметь машину, причем красивую и дорогую. Но моей месячной зарплаты хватит разве что на автомобильный домкрат.

Свобода, которую дают деньги, будет отобрана мною вместе с кошельком, жизнью, а заодно и с тем же домкратом у тех, у кого всего этого в преизбытке. Это к вопросу о справедливости и уровне моих резонов, в основе которых, не буду скрывать, самая обыкновенная зависть и долго сдерживаемое желание пожить в свое удовольствие. И ничего постыдного в этом я не вижу. Меркантилизм — вот мой козырный аргумент и моя главная движущая сила. Родившись, каждый из нас, в сущности, вытягивает счастливый билетик. Мог и не вытянуть. Ну, а уж коли вытянул, не упусти свой шанс, человече, жизнь быстротечна, кроме того, она вообще может промчаться мимо. Заруби себе на носу: на этом свете нет ничего запретного — все разрешено, все можно!

Деньги действуют чрезвычайно успокаивающе, некогда заметил Ремарк. Он же, правда, добавлял, что деньги не приносят счастья. Ну, полагаю, это кому как. Стоит проверить. А как проверишь, если ты беден? Значит, для начала надо разбогатеть.

Кстати о Ремарке. У него все сошлось. Война, фронт, окопы, ранение, творчество, признание, жизнь, полная любовных приключений, и — богатство. Он написал прекрасные книги, которые еще долго будут успешно продаваться. Но они, вызывая жгучую зависть менее удачливых и менее талантливых собратьев по перу, продавались и при его жизни, принося ему деньги, о которых он так пренебрежительно отзывался. Здесь мало выдающегося таланта: нужна удача. А если удачи нет и если фортуна упорно показывает тебе жопу, не поможет никакой талант. Пример Ван Гога это доказывает весьма убедительно. Короткая жизнь в нищете. И долгая посмертная слава. Картина, которую Ван Гог продал за гроши, сейчас стоит миллионы. Увы, он плохо кончил. По одной из версий, по-моему наиболее вероятной, его, как куропатку, подстрелили деревенские мальчишки, с которыми, к слову, он нередко выпивал. Пробили сердце. Или — что-то рядом. Он был неудачником, этот гений живописи. Такое с гениями случается сплошь и рядом. Неудачников среди них куда больше, чем тех, кому подфартило. И не понять, в чем здесь загвоздка, то ли в том, что ты родился под несчастливой звездой, то ли в том, что эта звезда погасла, когда ты, вместо того чтобы сооружать себе прижизненный монумент, отвлекся на мирские соблазны.

Я тоже был неудачником. Это было как клеймо. И мне предстояло это поменять. Я не Ван Гог, я не дурак, чтобы подставлять свое нежное сердце под пулю какому-нибудь прохвосту. Мне была нужна слава прижизненная. Ну, если не слава, то хотя бы богатство.

Кстати, такая вот любопытная подробность: разбогатев, Ремарк приобретал картины Сезанна, Гогена, Ренуара и — того же Ван Гога.

Одна моя перманентная любовница, пребывая по причине моего вторичного отказа на ней жениться в неврастеническом расположении духа и, вероятно, горя желанием меня уколоть, заметила: «Ты несносный педант, Илюша. У тебя всегда все на месте. Уверена, носки и галстуки тебе не приходится искать по утрам». — «Да, — охотно согласился я, — это правда: искать мне действительно по утрам не приходится ни того, ни другого, потому что носков у меня всего одна пара, а единственный галстук год назад изрезала маникюрными ножницами твоя взбесившаяся предшественница».