Корытников сопел и нервически дергал ногой.

— Знал бы ты, какие силы действуют против нас и сколько раз я уже отводил от тебя беду, — после долгого раздумья сказал он.

Я подозрительно посмотрел на него.

— Павел Петрович, в каком ты звании?

Он особенно сильно дернул ногой и искусственно зевнул.

— Будь начеку и находись в режиме постоянной боеготовности. Ремонтируй голову. И будь готов в любой момент отправиться в страну варягов и викингов. На этот раз без меня.

— Почему без тебя?

— У меня полно дел на родине… Пока ты сражался со своим таксистом, все полетело верх тормашками: грохнули очередного покупателя. Такая вот незадача. Поразительно, как стремительно в наше время меняется обстановка на поле боя! А какой был хороший клиент, не клиент — малина! Я просто вне себя от ярости. Где теперь найдешь такого покупателя?

— Ты не перестал верить в бога?

— Бог опять вышел у меня из доверия. Но я все-таки дам ему еще пару шансов.

Глава 27

Перескочив через короткую невразумительную осень, прикатила зима. Корытников не подавал признаков жизни. Но мне было велено ждать, и я ждал. Ненавижу состояние неопределенности и ожидания: есть в этом что-то от очереди к дантисту. В любой момент я мог быть оторван от привычного безделья и отправлен куда-то за тридевять земель. Но когда еще наступит этот момент… Меня это угнетало. Женщины и выпивка помогали слабо.

В Москве и ее окрестностях уже давно нет таких лютых морозов, какие бывали, если верить старожилам и метеорологам, еще лет сорок — пятьдесят назад. Нынешний год не исключение: в столице прочно закрепилась промозглая погода, более подходящая Северной Пальмире. Слякоть, ледяной дождь вместо снега, пасмурное небо по целым неделям, на все это смотришь как на кем-то запланированную напасть, как на божье наказание, которое ни изменить, ни подправить. Хотя нет, способ есть, он известен с давних времен, когда богатые и не очень богатые русские на зиму подавались в теплую Европу — в благословенную Италию или на юг не менее благословенной Франции.

В моей жизни, в сущности, мало что изменилось. Разве что покойников прибавилось: неожиданно умерла Петькина жена. Я решил его навестить. Состроив скорбную физиономию, произнес приличествующие моменту банальные слова соболезнования. Его реакция была неожиданной.

— Да брось ты! — заорал он. — Господи, ну почему она не врезала дуба раньше? Сколько лет брошено коту под хвост! — стенал он, энергично жестикулируя рукой со стаканом. — Она была замужем… то есть я хотел сказать, что до меня она один раз уже выходила замуж. А может, и два, не знаю… Короче, она сохранила фамилию какого-то мужа. И я не мог избавиться от чувства, что был женат не только на ней, но и на нем… Каждый раз, ложась с ней в постель, я чувствовал, что кто-то лежит между нами и ждет своей очереди. Странное, дикое ощущение, ты не находишь?

Мы стояли на балконе и смотрели вниз, на Тверскую, полную жизни и праздной суеты. Несмотря на прохладную погоду, на Петьке были кожаные баварские шорты на помочах и свободная рубашка с коротким рукавом.

— Бесчисленные авто коптят небо, орды безумцев с отрешенным видом летят навстречу смерти, магазины зазывно сверкают витринами. И мне хочется во всем этом участвовать, — почти пел Петька. Он набрал полный рот слюны, откинулся назад, потом резко распрямился и плюнул. Мы следили за полетом плевка, как за полетом воздушного гимнаста под куполом цирка. Плевок, набрав скорость и распластавшись в полете, спланировал прямо на шапку неосмотрительного прохожего. Прохожий остановился, снял шапку и принялся ее разглядывать. Потом поднял голову и погрозил небу кулаком. Петька засмеялся.

— Он, видно, хочет, дуралей, чтобы я плюнул еще раз… Ах, я только сейчас понял, насколько прекрасна жизнь! — произнес он с чувством. — Господи, прости мне это кощунство, но передать не могу, как я счастлив. Я словно воскрес из мертвых!

— Какой же ты, однако, мерзавец! Еще не успели увянуть цветы на ее могиле…

— О чем ты?! — истерично завопил он. И уже более спокойно: — Цветы на могиле… какая пошлость! Успели, не успели… Пожил бы ты с ней, не так бы запел! Господи, это же просто восхитительно, что она окочурилась! Все эти годы я жил словно вхолостую. Покойница, будь она проклята, мешала мне жить. Хотя я ее любил, очень любил. Но, если быть объективным, это была не любовь, а мука! Она же была нимфоманкой. До свадьбы ни одного мужика не пропускала. Мучила меня изменами. Я и женился-то на ней, надеясь, что она как-то поуспокоится, мол, семейные заботы и все такое… Шиш! Она была чокнутая. Я сам-то уже давно не в себе. Но если еще и жена с придурью, это уже передвижной сумасшедший дом! Одно время, она мне сама как-то по пьянке призналась, она стала получать удовольствие от того, что соблазняла мужиков, но в последний момент сходила с крючка. Не доводила, так сказать, ситуацию до апогея. Слава богу, у нас не было детей.

У всех одно и то же. Я вспомнил свою покойную жену.

— Тебе надо переменить образ жизни, — сказал я.

— Только об этом и думаю. Хорошо бы смотаться куда-нибудь. В горы, на Тянь-Шань, например.

— Дались тебе эти горы! Сейчас хорошо во Флоренции. Там полно красивых баб.

— Красивых баб полно и в Москве.

— Можно задать тебе деликатный вопрос?

— Что еще?..

— Почему умерла твоя жена?

— Хороша деликатность!

— И все же — почему?

— Да по глупости, — Петька засмеялся. — Стояла на балконе, вот как мы сейчас с тобой. Перевесилась, понимаешь, кого-то разглядывая внизу, в толпе, потеряла равновесие и сверзилась, дура, аккурат на тротуар. Хорошо, что никого не зашибла.

— Ага, ты ей помог, негодяй! — я схватил его за ухо. — Ты ей помог, признавайся!

— Ну, ты даешь! — закричал он, вырываясь. — Даже я не способен на такое.

— Но ты мог ее удержать!

Он задумался.

— Черт его знает, вероятно, мог, — сказал он, растирая покрасневшее ухо. — Но не стал… что было, то было. Не хотел ей мешать. Главное не в этом! Она померла! — его голос вибрировал от восторга. — И тело предано земле. А мне всего-то сорок: вся жизнь впереди!