— Да вы на трибунал уже наговорили, госпожа старший целитель, — визжал в ответ Полозов.

Они замолчали, когда я стукнул дверью.

— Доброго дня, Арина Бадиевна, — вежливо ответил я, улыбнувшись ей, — Ваши руки, как всегда, творят чудеса.

— Ветров… — только и сказала она.

— Ветров, тебе приказано срочно явиться в кабинет магистра Гранного, тебя там ожидают…

— Я тебе ещё раз повторяю… — начала было Соболева, но я ей махнул рукой:

— На надо, Арина Бадиевна, уже иду сам.

— Но, Василий, как ты себя чувствуешь? — донеслось мне вслед, но я уже вышел на улицу.

На начальника караула я, к удовольствию Соболевой, не обратил вообще никакого внимания.

***

— Я так понимаю, Василий, спрашивать, почему ты поплёлся за тем человеком, смысла нет? — с лёгкой усмешкой спросил Иван Петрович Гранный, постукивая пальцами по столу.

Я покачал головой, стоя посередине кабинета.

Комендант подпирал стол с краю, с одобряющей улыбкой глядя на меня. Насколько я понял, здесь он был и от лица военных, и от лица полицейских.

Оракул в чёрном плаще и с серебряной кокардой стоял у окна. Это был тот самый, который уже проверял меня в первый день, и, к счастью, ко мне он не проявил особого интереса.

Ещё в кабинете находился незнакомый мне человек в меховой накидке и с длинными каштановыми волосами — он сидел в кресле перед столом магистра, закинув ногу на ногу, и с благородным возмущением оглядывал меня.

Зажав короткую трость под мышкой, он оглаживал пальцами с идеальным маникюром круглый набалдашник, другой же рукой то и дело откидывал прядь волос с лица.

И как же этот незнакомец был чертовски похож на каштана-Плетнёва. То, что это его отец, и гадать не приходилось.

— Так, это и есть тот самый пустой Ветров? — с пренебрежением, будто моё имя испачкало ему рот, спросил незнакомец.

— Да, Ростислав, — хмуро ответил Гранный.

— Хм, и вправду, самый что ни на есть пустой, и вид такой же, — усмехнулся тот.

Я сдержался, чтобы не вздохнуть от досады. Впервые у меня появилось до боли простое, но сильное желание — просто шагнуть вперёд и пнуть в эту смазливую рожу. Чтобы и кресло упало, и ноги он запрокинул.

Так вот откуда у каштана все эти слащавые манеры…

— Так это ты, пустой, спас моего сына?

Вопрос прозвучал так, что даже не хотелось на него отвечать.

— Он же, кто ещё-то? — охотно ответил за меня комендант, — И вывертыша завалил, и…

— Я не с вами разговариваю, безлунь.

Комендант стал звереть, стиснув зубы, но тут подал голос оракул:

— Господин Ростислав, я всё же надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что говорите с капитаном Царской Армии?

— Ах, ну да, — Плетнёв тронул лоб, нахмурившись, — Знаете, эти жестокие бои на фронте… Они немного утомляют, и даже забываешь, как же здесь тихо и мирно, в глубоком тылу.

Он с противной улыбкой повернулся к капитану.

— Забываешь, что даже здесь, в безопасных землях моего рода, тоже зачем-то есть солдаты…

— Леонид, — Гранный сразу встал, упёр ладонь в грудь дёрнувшегося коменданта.

Тот был красный, как рак, и сверлил глазами ненавистного Лунного.

— Знаешь, а я благодарен тебе, пустой, — взгляд Плетнёва снова вернулся ко мне, — Даже ты понял, что кровь магов надо спасать, поэтому и поспешил к Николасу?

Это он говорил явно про ту ночную стычку возле Белым Карликом в степях.

Я промолчал, пытаясь угадать, как нужно себя вести, чтобы не подвергнуться какой-нибудь проверке. А вообще, странно себя вёл этот пижон — настоящей благодарностью от него и не пахло.

— Хотя, конечно, мой сын наверняка сам ранил вывертыша. Кстати, говорят, там был и Громов? — он улыбнулся чуть теплее, — Тогда понятно, как вы смогли справиться… Надо отослать роду Громовых подарок, это достойные Лунные.

Это было последней каплей, и я проговорил:

— Я всего лишь хотел пробудиться, поэтому и полез к вывертышу. О Плетнёве я не думал.

Гранный обречённо вздохнул, а комендант вдруг сдулся и заулыбался.

— Господин студент, — снова подал голос оракул, — Не забывайте, с кем вы говорите.

— То есть, как это ты не думал о Плетнёве? — с нажимом произнёс Ростислав, поставив обе ноги на пол.

Бросив мимолётный взгляд на магистра Гранного, я ответил:

— Я просто пытался пробудиться. И там, возле Белого Вертуна, и в горах…

Иван Петрович округлил глаза, взглядом показывая мне, что вот именно сейчас это не прокатит. Я же чуть заметно пожал плечами — Бог любит троицу, как говорится.