Я пришел домой, и всё выложил. Дедушка только нахмурился, а бабушка сказала, что мертвые никогда детей не хватают, живых нужно остерегаться, а не мертвых.

С тех пор я вырос, но подвал по-прежнему не манит. Детские страхи прочнее бетона.

А делать нечего, спустился.

— Здесь сердце дома, АГВ. Сейчас работает в четверть силы, через неделю буду отключать.

— Сам?

— Зачем сам, придет газовщик, всё проверит, опломбирует и отключит. Газ, это штука такая… с ним только серьезно. Здесь — электрощит. Провода в доме медные, на пятьдесят ампер рассчитаны.

— Что ты, Чижик, нам про амперы?

— Сами просили экскурсию, вот и получайте. Здесь чистая кладовка — банки с соленьями, другое, третье. Зимой плюс десять, летом до пятнадцати.

— А где банки-то?

— Бабушка этим занималась. А теперь некому, да. Дальше кладовка грязная, в ней будет картофель, ну, и свекла, тыквы всякие, прочие пустяки. Загружается прямо со двора, чтобы лишнего не пачкать, — и я провёл девушек по всему подвалу. Хотя дальше шли всё больше пустые отсеки: дедушка любил порядок, хлама терпеть не мог, и если вещь нельзя было починить, он её ни в подвал, ни на чердак не определял. Только на свалку.

— А здесь что?

— Здесь ничего. Просто помещение.

Помещение было большим. Семь на восемь. И без окон. Я включил свет, лампочку на сто пятьдесят ватт. Дедушка и здесь провел ремонт — покрасил, обновил линолеум.

— По проекту полагалось убежище. На случай атомной войны. Вся Сосновка строилась на случай атомной войны. Внезапного нападения. И руководство должно было здесь ночевать в случае обострения ситуации. В Сосновке то есть. Да такое же убежище и в вашем доме есть.

— Есть, — согласилась Ольга. — Только у нас там и в самом деле убежище. Ну, вроде того. Окна, как и здесь, нет, нары всякие, лежаки, аппаратура для связи…

— Ну так у вас резиденция, а у меня просто дом.

— И не жалко, что столько места пропадает зря? — спросила Надежда.

— Ладно, выкладывайте, что задумали?

— А ты не хочешь, Чижик, сделать здесь спортзал?

— Зачем мне спортзал?

— Поставишь шведскую стенку, тренажеры, маты уложишь…

— Восемь матов, очень даже ничего будет, — добавила Ольга.

— Что — восемь матов?

— Шестнадцать квадратных метров. Мы тебя тренировать будем. Броски отрабатывать, приемы всякие. Тебе полезно будет.

— А не мало будет — восемь матов? Ну как улечу?

— Можно больше, — охотно согласилась Ольга, — здесь и двенадцать запросто поместятся. Но у нас сейчас на примете только восемь.

— Ну нет. Не нужно на мне ничего отрабатывать. Спасибо, но не нужно.

— Это сейчас не нужно. А потом вдруг и нужно будет. А матов-то и нет. Это такая вещь, маты… На дороге не валяются.

— А где валяются?

— В «Спорттовары» завезли.

— И вы, конечно, их сразу и купили.

— Да, восемь штук. Ольга хотела их у себя положить, в своём подвале, а там, оказывается, нельзя. Там убежище.

— И мне, значит, нужно их сюда перевести и здесь разложить?

— Нет-нет-нет. Мы сами всё сделаем.

— Вы?

— Нам помогут. Ребята из школы милиции.

— Ну, если помогут…

Потом мы немного посмотрели мой новый телевизор, попили чаю с пирогом, и девушки ушли восвояси.

Спорткомната — это неплохо. А ребята из школы милиции… Во всём есть прок. Увидят пустой подвал, поразмыслят, и не придут меня грабить.

Я всё ещё не привык, что дом мой. Хотя уже и обживаюсь. Спальню обжил. В гостиной телевизор поставил. А в кабинет — пишущую машинку «Рейнметалл». Расчехлил, чуть смазал, заправил новую ленту и начал изучать слепой десятипальцевый метод по учебнику Березина. У Джека Лондона Мартин Иден, помнится, научился за день. А я же пианист, у меня кисти крепкие, к работе привычные.

Я не просто так шлепал, а вдумчиво. Около полуночи услышал шум. Приехал Андрей Николаевич, Ольгин отец. Его «Волгу» я определяю по слуху, как и папенькину, и с полдюжины других.

Что приехал, понятно. Непонятно только, почему он пошел не на свою дачу, а ко мне.

Пришлось опять спускаться.

— Давай поговорим здесь, — сказал Андрей Николаевич.

Никак, драться будет?

— Сейчас, только фонарь включу.

Фонарь у нас перед домом, возле скамейки.

Включил. Вышел. Сели на скамейку.

— Я покурить хочу, потому и на улице, — объяснил Андрей Николаевич. Ага, значит драться не будет.

— А ты что принарядился? — сказал он после второй затяжки.

— Я? Нет, я обычно такой, — был я без пиджака, только в жилетке, но с «бабочкой», последнее время я перешел на «бабочку». Без пиджака в марте прохладно, особенно ночью. Хотя я пока холода не чувствовал.

— И много у тебя костюмов?

— Пять. И ещё фрак есть. И смокинг. А что?

— Нет, ничего. Пять костюмов — это ведь много? У меня их только три. И никаких фраков.