Но у них не клеилось. Они переходили от одного края толпы к другому и снова ретировались, неудовлетворённые. Мы с Филиппом услышали, как люди с камерой говорят поэтам:

– Нет, это нам как-то… не подходит. А у вас есть что-нибудь… ну, повеселее? Нормальное что-нибудь?

Поэты гордо вскидывали головы и отвечали, что телевизионщики не понимают высокого. Того, что завещал нам Пушкин. Люди с камерой делали страдальческие лица, смотрели на часы, рвали на себе волосы и провода.

Я снова подумал о японцах, чьё консульство через речку. Им классическая русская поэзия тоже давалась с трудом, но они старались. Как-то раз на обеде в японском посольстве в Москве мы обменивались с ними знаками взаимного уважения. Я прочёл пару хайку, но на третьем забыл слова. В ответ полномочный министр посольства Японии Акио Кавато прочёл хороший отрывок из Пушкина. Потом он признался: «Я заучил этот отрывок… с большими усилиями… в туалете!» Присутствовавший при этом редактор журнала «Арион» Алексей Алёхин воскликнул: «О, туалет! Святое место!» Вышло не совсем хайку и не совсем по-пушкински, зато все сразу поняли друг друга. Аригато, чего же боле, что я могу ещё сказать?

Вот и теперь в Питере, в жёлтом дворике на Мойке, требовалось найти общий язык. Между поэтами и телевизионщиками.

– Давайте я прочитаю, – сказал я.

– А вы можете… нормальное? – недоверчиво спросили люди с камерой.

– Ну, попробуем.

Я встал в поэтическую позу, то есть отвёл в сторону правую руку (так часто делают известные поэты – видимо, защитный блок из каратэ) и начал:

—Мой дядя самых честных правил:

он их ловил и к стенке ставил,

чтоб не мешали, паразиты,

читать труды Адама Смита!

В толпе поэтов раздались непроизвольные смешки, которые тут же сменились фырканьем: да это же ерунда какая-то, пародия! Но люди с камерой вцепились в меня клещами. «Давайте ещё!» – «Да легко…»

—На третье в ночь, проснувшись рано,

в окно увидела Татьяна

окно, а в нём – ещё окно,

а в том окне – ещё одно…

И насчитав ещё штук двадцать

окошек, Таня поняла:

нельзя так рано просыпаться!

Пошла и снова спать легла.

Стоя перед камерами, я спиною ощущал зависть гордых питерских поэтов, не попавших в кадр. Поэтому добавил немного географического троллинга:

—Москва! Как много в этом звуке!

Да что там в звуке – в каждой букве:

и в этом «М», и в этом «О»,

и в «В», и в целом «СКВ»,

и в «А», и уж конечно, в «КВА»!

Ну так и чувствуешь – МОСКВА!

На следующий день знакомые из разных городов спрашивали в Интернете, действительно ли я известный поэт нового направления. Потому что мою рожу показали в «Сегоднячке» по НТВ и там была такая подпись – наверное, что-то перепутали?

А вот Филиппу Кириндасу на том мероприятии повезло меньше. Он тоже стал читать нормальное стихотворение. Но не во дворике, где было мало народу, а в большом зале, в микрофон. Стих был посвящён непростым отношениям поэта Блока с его женой, которая одновременно спала с другими известными поэтами, пока Блок шарился по аптекам. Когда из уст Филиппа прозвучало слово «блядь», группа литературных ревнителей вскочила на сцену и оттащила Филиппа от микрофона. А стих был замечательный, между прочим.

Чтобы закрыть тему публичной поэзии, я ненадолго прерву рассказ о 90-х годах и забегу в будущее, в сытые двухтысячные, когда в российских городах стали появляться поэтические кафешки. Правда, и там свободных чтений не устраивали – нужно было с кем-то договариваться, записываться… Меня к тому времени подобная возня уже не интересовала, и когда я писал своё «Идеальное кафе», то не включил в перечень признаков хорошего заведения поэтические чтения.

Но в американском «Blue Moose», с которого началась моя кафешная жизнь, такое было. И призрак «Синего Лося» как будто решил напомнить, что я рассказал о нём не всё. Летом 2003-го, когда я уже не помышлял ни о каких поэтических акциях, одна кафешка Коктебеля круто изменила мою жизнь.

Началось всё с Кати Тепловой. Это она коварно заманила меня в Коктебель, да ещё взяла с меня обещание, что я почитаю стихи в местном культовом заведении «Богема». Но сама не поехала в Крым со мной, а обещала приехать позже.

Ночью в поезде я стоял у окна и смотрел на яркую звезду. И думал – вот если бы сейчас рядом была красивая девушка, я бы ей сказал с умным видом: «Гляди, это Марс». Через пару минут Марс заметно снизился, а затем и вовсе пошёл на посадку, подмигивая крылом. В одиночестве всё-таки есть свои прелести. Например, никто не знает, что я полный лох в астрономии.

В Коктебеле я несколько дней спокойно купался, но потом всё-таки разыскал «Богему». На первый взгляд, заведение было довольно близко к моим параметрам «идеального кафе». И по интерьеру, и по кухне. А тексты меню – вообще чистая поэзия! «Кальмар, настоящая кладовая белка». Сразу вспомнился мой Пушкин, который любил лазить в кладовку и метить там обувь. Но Кладовая Белка – это зверёк явно покруче, он наверняка может и шапки метить.