– А я откуда знаю? Может, и надолго. Может, навсегда.

Орсилора вжимается в кресло.

– Что же нам теперь делать? – произносит она жалко.

Локшаа смотрит в угол. Стальная дверь, ведущая к лестнице, открыта.

Дверь наверх.

«Презреть опасность, броситься в бой и, овеяв себя славой, погибнуть».

Локшаа встаёт. По коже бегут разряды, но он усилием воли превращает их в строгие узоры. Накидывает иллюзию на одежду, и форма, измятая, перепачканная кровью и песком, вновь смотрится чистой и выглаженной. Командующий должен являть собой пример. Во всём.

Сейчас главное – добраться до склада. Взять броню, оружие, военный транспорт. Затем он найдёт тех, кто не успел погибнуть, и возглавит их.

А там видно будет.

– Что нам делать? – вновь спрашивает Орсилора.

– Драться, – говорит Локшаа.

Афины. Десятый день месяца боэдромион а, час восхода. Время, когда всё возможно.

Он встретил рассвет на балконе дворцовой башни.

Солнце поднималось по-осеннему неторопливо. Туман заволакивал улицы и сады, клубился под городскими стенами, развеивал по ветру густые пряди. Переливался золотыми волнами в лучах проснувшейся Эос и, не выдержав солнечной неги, таял.

Рождался новый день: здесь, в Афинах; далеко на востоке, в Эфесе, где черноликая Артемида простирала ладони над головами жрецов; на западе, в Вареуме, где посреди города возвышалась исполинская статуя Тинии; на Олимпе, откуда подлинные боги Эллады следили за смертными и их делами. Рождался день, когда всё должно было стать по-другому.

Акрион нервничал.

Как и всегда, если предстояло выйти на орхестру.

Обычно волнение получалось унять, следуя отцовским урокам. Глубоко и спокойно дышать, напевать под нос, повторять монологи. Только сегодня он готовился не к обычной заученной трагедии. Акриона ждало самое главное представление в его жизни – да и в жизни всех эллинов. И роль он сочинил для себя сам.

Ну, почти сам. Вместе с Кадмилом.

За спиной, на лестнице послышались шаги. Акрион обернулся. Откликнувшись на движение, прошелестел белоснежный хламис, скреплённый на плече серебряной застёжкой. Ксифос легонько хлопнул по бедру, словно напоминая о себе.

На балкон поднялся Киликий. Акрион поклонился отцу, чуть изогнувшись в поясе, опасаясь, как бы не слетел с головы царский венец. Киликий кивнул в ответ, шагнул к перилам. Поглядел из-под руки на город. Сладко, всей грудью вдохнул утренний воздух.

– Туман, – проговорил он немного спустя. – Днём солнечно будет. Жарко.

– Жарко, – согласился Акрион. – Хочешь, прикажу тебя прямо к театру на носилках отнести? В теньке посидишь…

Киликий усмехнулся в бороду, ровно подстриженную, блестящую от масла:

– Ещё чего! Такой день, а ты – «в теньке посидишь». И вообще, не по-мужски это – в носилках разъезжать. Нет уж, поеду с тобой.

– А коленка твоя…– начал было Акрион, хмурясь. Киликий нетерпеливо притопнул:

– Всё с ней в порядке, с коленкой. Сюда, к тебе взобрался, и на коне усижу. Не спорь.

– Ладно, – сдался Акрион. – Тогда пойдём. Пора.

Они принялись спускаться. Старый актёр тоже был одет празднично: плечи укутывал ярко-алый плащ, на ногах красовались расшитые сапоги с открытым передом.

– К матери зайду, – сказал Акрион, когда одолели лестницу.

Киликий махнул рукой:

– Ступай. Я снаружи буду. Ей с утра меня видеть для желудка вредно.

И, беззвучно хохотнув, он заспешил к выходу, где раб-привратник уже отворял дверь. Акрион, улыбаясь, свернул в коридор, что вёл мимо тронного зала на женскую половину.

Голос Федры он услыхал за дюжину шагов до гинекея.

– Хаккия, девчонка несносная, тебе дважды сказано: справа – позолотить, а слева – припудрить! Нет, она всё пудрой залепила! Не стой столбом, видишь – щипцы остыли! Да что за наказание…

Акрион подошёл к двери гинекея и постучал, представляя, как Федра сидит посредине комнаты перед большим, в локоть шириной, серебряным зеркалом, а рабыни окружают её, как стайка рыбок – морскую черепаху.

– Мама, ты готова? – спросил он громко.

Внутри что-то с грохотом упало и с дребезгом покатилось.

– Сынок! – воскликнула Федра из-за двери. – Сынок, я совершенно не готова! Я опоздаю! Эти паршивки не умеют простейших вещей…

Послышались тяжёлые шаги, и Федра, отворив дверь, предстала перед Акрионом. Голову её венчала многослойная конструкция из локонов, присыпанная пудрой и перетянутая лентами. Глаза были подведены так ярко, что взгляд Федры, и без того грозный, стал подобен чёрной молнии. Лицо покрывал существенный слой белил, брови по последней моде подкрасили тёмно-зелёной краской.