— «А! Вот и вы, сэр! Мы уже с восьми часов ждем вас».

Она произнесла их так бесцветно и так тихо, что ее друзьям стало больно за нее.

— Боится, — прошептал Друэ.

Герствуд ничего не ответил.

В роль входила одна реплика, которая должна была немного рассмешить зрителей. Она гласила: «Это все равно, что называть меня спасительной пилюлей!»

Но и это вышло у нее до ужаса безжизненно. Друэ заерзал на стуле, а Герствуд чуть заметно шевельнул носком ботинка.

В другом месте Лаура, чувствуя надвигающуюся опасность, должна была встать и с грустью произнести: «О, лучше бы вы этого не говорили, Пэрл! Вы прекрасно знаете, что все мы любим красивый обман».

В голосе Керри до смешного не хватало чувства.

Ей не удавалось войти в роль. Казалось, она говорит во сне. Она как будто заранее была уверена, что провалится. Керри играла еще хуже, чем миссис Морган, которая успела немного прийти в себя и, по крайней мере, внятно произносила слова.

Друэ отвел глаза от сцены и окинул взглядом зрителей. Публика хранила молчание, надеясь, что вот-вот произойдет какая-то перемена. Герствуд пристально смотрел на Керри, точно стараясь загипнотизировать ее и заставить играть лучше. Он хотел влить в нее частицу своей воли. Ему было бесконечно жаль ее.

Через некоторое время Керри предстояло прочесть анонимное письмо, полученное ею от неизвестного негодяя.

Публика чуть оживилась во время диалога между актером-профессионалом и маленьким человечком, который не без юмора играл роль однорукого, выжившего из ума солдата по прозвищу «Храпун», ставшего ради куска хлеба посыльным. Он с таким азартом выкрикивал слова, что они невольно вызывали в публике смех, хотя и не тот, на который рассчитывал автор пьесы. Но вот Храпун уходит, и опять на сцену возвращается Керри в качестве главного действующего лица. Однако она все еще не овладела собой и в продолжение всей сцены между нею и интриганом вяло бродила по сцене, злоупотребляя последней каплей терпения публики. Когда она наконец ушла, все облегченно вздохнули.

— Она слишком волнуется, — сказал Друэ, прекрасно сознавая, что говорит неправду.

— А вы бы сходили, подбодрили ее, — посоветовал Герствуд.

Друэ рад был сделать что угодно, лишь бы сколько-нибудь помочь делу. Он быстро пробрался к боковой двери, служившей входом за кулисы; добродушный страж пропустил его. Керри стояла за кулисами, дожидаясь следующего своего выхода. Вся ее живость, весь огонь, трепетавший в ней раньше, исчезли без следа.

— Послушай, Керри, зачем ты так волнуешься? — сказал Друэ, пристально глядя на нее. — Очнись, наконец! Не такая уж это публика, чтобы стоило так бояться ее!

— Я и сама не знаю, в чем дело, — ответила Керри. — Просто мне кажется, я не способна играть.

Все же она была рада приходу Друэ. Видя, как волнуется вся труппа, она тоже совсем пала духом.

— Да полно, Керри! — сказал Друэ. — Возьми себя в руки. Чего ты боишься? Покажи им, как нужно играть!

Керри несколько ожила, наэлектризованная словами изрядно взволнованного коммивояжера.

— Я очень скверно играла?

— Ничего подобного! Тебе только нужно прибавить немного «перцу»! Играй так, как ты мне показывала. Постарайся откинуть голову, как ты это делала вчера.

Керри вспомнила, с каким подъемом она играла дома. Она пыталась убедить себя, что может сыграть хорошо и сегодня.

— Что сейчас будет? — спросил Друэ, заглядывая в роль, которую Керри держала в руках.

— Диалог между мной и Рэем, когда я отказываю ему.

— Ну, вот, — сказал Друэ, — побольше огня, побольше жизни! Играй так, точно тебе ни до кого дела нет.

— Ваш выход, мисс Маденда! — сказал суфлер.

— О боже! — вырвалось у Керри.

— Как глупо с твоей стороны так бояться! — сказал Друэ. — Возьми же себя в руки, Керри! Я отсюда буду следить за тобой.

— Правда?

— Да, да, иди! И не бойся!

Суфлер подал ей знак.

Керри двинулась вперед, испытывая все ту же слабость, что и раньше, но вдруг какая-то доля решимости вернулась к ней. Она вспомнила о том, что Друэ смотрит на нее.

— «Рэй», — начала она ласковым и более спокойным голосом.

Это была как раз та сцена, которая понравилась режиссеру во время репетиции.

«Она, кажется, приходит в себя!» — подумал Герствуд.

Керри провела эту сцену не так хорошо, как на репетиции, но все же играла лучше, чем вначале. Ее присутствие на сцене не вызывало, по крайней мере, раздражения у публики. Вся труппа теперь подтянулась, и, таким образом, внимание зрителей уже не сосредоточивалось на одной Керри. Актеры недурно справлялись со своими ролями, и можно было надеяться, что пьеса кое-как пройдет, за исключением, разумеется, особенно трудных мест.

Керри покинула сцену, разгоряченная и взволнованная.

— Ну, что? — спросила она, глядя на Друэ. — Теперь немножко лучше?

— Еще бы! Вот так и надо! Побольше жизни! Ты играла сейчас в тысячу раз лучше, чем в предыдущей сцене. Теперь дай им жару. Ты можешь. Пусть все ахнут.

— Я в самом деле играла лучше? — повторила Керри.

— Лучше? Несравненно! А что теперь?

— Сцена на балу.

— Ну, с этим ты справишься шутя! — сказал Друэ.

— Я не уверена, — отозвалась Керри.