Они ей были не нужны.

Платье было эффектным, элегантным и соблазнительным. Атласные босоножки на шпильках баклажанового цвета с ремешками были изящными, сексуальными и значительно удлиняли ее и без того высокую фигуру, делая ее поразительной, как он подозревал, для любого другого мужчины, кроме Люсьена, даже пугающей. Ее макияж был дымчатым и драматичным, усиливая загадочность ее потрясающего… невыразительного лица.

Ее глаза встретились с ним, и в них не было ни вспышки, ни смешинок, ни радости, они были совершенно пустыми.

— Привет, дорогой, как прошел твой день? — спросила она, будто была роботом, и эту фразу ей вложили в память, настроив воспроизведение в соответствующее запрограммированное время.

Внезапно разозлившись, он остановился в пяти футах от нее и скомандовал:

— Иди сюда, Лия.

Без колебаний она подошла к нему.

Он напрягся от ее нехарактерной уступчивости.

— Обними меня, — продолжал он.

Она обняла, как он потребовал, но ее глаза оставались на его горле.

— Посмотри на меня, зверушка.

Она тут же откинула голову назад и поймала его взгляд.

Пытаясь понять ее настроение, Люсьен набрался терпения, обнял ее одной рукой, а другой обхватил за подбородок.

— Ты сердишься на меня, — пробормотал он, она отрицательно покачала головой.

— Нет, дорогой, почему ты так думаешь?

Его терпение лопнуло.

— Лия, прекрати, — приказал он.

Ее голова неестественно склонилась набок.

— Что прекратить?

Он прищурился, когда понял ее намерение.

— Значит, теперь ты решила поиграть в свою игру?

— Мою игру? — спросила она с искренним замешательством.

Он внимательно наблюдал за ее пустым выражением лица. Тогда решил — пусть пока будет так.

С этим он сможет справиться.

На самом деле, у него закралось чувство, что ему это даже нравится.

— Мне нужно переодеться, — сообщил он ей, и она попыталась отодвинуться, но его рука напряглась, он сказал: — Нет.

Она остановилась и посмотрела на него.

— Поцелуй меня, прежде чем я пойду наверх.

Без промедления она привстала на цыпочки, прижалась к нему и прикоснулась своими приоткрытыми губами к его губам.

Затем отстранилась и спросила, как будто ее искренне волновал его ответ:

— Нормально?

Он думал, что у нее будут проблемы поцеловать его.

Но у нее не было никаких проблем.

Она была хороша в том, как играла.

Поэтому ему необходимо было сменить тактику и протестировать ее более сложным экзаменом.

— Подойдет, — он отпустил ее, — на данный момент.

И отправился в спальню, но она крикнула ему в спину:

— Чем бы ты хотел, чтобы я занялась, пока ты будешь переодеваться?

— Делай все, что хочешь, — ответил он, решив, что ее первой мыслью будет обыскать дом в поисках жидкости для розжига и спичек.

Поднявшись наверх, он сменил рубашку и уже шел обратно через ванную, чтобы присоединиться к Лии, когда его взгляд зацепился за что-то цветное. Он остановился.

Заглянув в мусорное ведро, он увидел темно-серые лоскутки изрезанного шелка и кружев, сиреневые цвета едва различались в лоскутках. Он наклонился и зачерпнул горсть мелко изрезанных лоскутков комплекта нижнего белья, которое Лия надевала вчера.

Выпрямился, губы сжались, в то же время он почувствовал похожее ощущение в животе.

Затем что-то глубокое пронзило его. Он не понял, что это за чувство, но оно ему чертовски не нравилось. Он никогда не испытывал такого чувства за свою очень долгую жизнь, и не хотел испытывать снова.

Вчера, одетая в это нижнее белье, она бежала к нему. Бросилась в его объятия, сказала, что ей нравится, когда он сдерживал улыбку. Радовалась подаркам, которые он ей подарил, особенно этому комплекту. Первый раз улыбнулась ему. И страстно наслаждалась его кормлением.

Сегодня это нижнее белье, которое было физическим напоминанием для них о великолепии прошлой ночи, лежало изрезанным в мусорном ведре.

Он и его неразумное решение во что бы то ни стало исполнить наказание даже после того, как она явно стала исправляться, Эдвина называла это «обустройством», было единственно ответственно за мрачные эмоции, появившиеся в этом гребаном мусорном ведре.

— Бл*дь, — выругался он, его взгляд был прикован к мелким лоскуткам, разум же был поглощен тем, что они означали.