Неожиданно Мари-Жозеф почувствовала острую боль чуть пониже спины. Она ахнула, едва не вскрикнув, и шлепнула по больному месту, надеясь прихлопнуть или отогнать слепня, пока он снова не ужалил ее или не напал на Заши.

Ее удар пришелся не на дерзкую муху, а на чьи-то пальцы.

Шартр убрал руку, с улыбкой глядя на ее ошеломленное лицо и беззвучно посмеиваясь. Он подул на ушибленные пальцы, а потом поцеловал место, по которому шлепнула Мари-Жозеф. Она негодующе воззрилась на него и осадила Заши, заставив ее попятиться, так чтобы оказаться у Шартра за спиной. Хлыст она с собой не взяла; понукать хлыстом такую лошадь означало бы оскорбить. Несомненно, это было и к лучшему, ведь если бы она ударила хлыстом племянника короля, случился бы невероятный скандал.

К ее облегчению, Шартр сделал полный оборот и поскакал вслед за месье и Лорреном, догоняя коляску его величества.

— Вы видели? — воскликнула мадам. — Вы заметили?

— Что, мадам? — в ужасе пролепетала Мари-Жозеф, решив, что от мадам не укрылось непристойное поведение сына и что, хуже того, мадам полагает, будто Мари-Жозеф завлекала его.

— Парик его величества.

— Он очень красив, — откликнулась Мари-Жозеф.

— Он же каштановый! — воскликнула мадам.

— Каштановый?

— Да, каштановый! Без сомнения, он темно-каштановый, однако светлее, гораздо светлее тех, что он привык носить на протяжении многих лет.

Мадам присоединилась к свите короля; Мари-Жозеф ехала следом за ней, не зная, как истолковать ее восторг.

— Вам не кажется, мадемуазель де ла Круа, что жюстокор его величества скорее можно счесть золотистым, нежели коричневым?

— Полагаю, мадам, его можно назвать темно-золотистым.

— Так я и думала!

Впереди соперничали за место придворные, постепенно оттесняя от коляски мушкетеров — стражу короля — и швейцарских гвардейцев, охранявших папу Иннокентия. Однако никто не решился посягнуть на место графа Люсьена справа от его величества, ибо он был бдителен, а Зели — не робка. Месье и Лоррен пристроились слева от королевской коляски, рядом с Ивом.

— Мадемуазель де ла Круа, — мягко начала мадам, — извините меня за то, что я, может быть, вмешиваюсь не в свое дело, но мой долг — упрочить ваше положение при дворе.

— Я глубоко благодарна вам за покровительство, мадам.

— Мне казалось, что вы испытываете нежные чувства к месье де Лоррену.

— Мне тоже так казалось, мадам.

— Это была бы прекрасная партия.

— Эта партия невозможна.

— Вы поссорились?

— Нет, мадам.

— И тем не менее…

— Он показал мне свое истинное лицо, мадам.

— Неужели он рассказал вам?.. — повысив голос, произнесла герцогиня.

— Я просила его, я умоляла его запретить доктору Фагону пускать мне кровь. Однако он схватил меня и удерживал силой, пока доктор Фагон вскрывал мне вену. Я плакала, а он улыбался.

— Ах, душенька моя…

— Граф Люсьен никогда бы не повел себя столь недостойно.

Мари-Жозеф заморгала, пытаясь удержаться от слез и не расплакаться в присутствии мадам, не омрачить этот чудесный день горечью и черными воспоминаниями.

— Лоррен всегда уверял, что он мой друг, а сам оказался… жестоким и безжалостным.

Мадам сжала ее руку:

— Я надеялась, что под благотворным влиянием мудрости его величества и вашей доброты он может… Впрочем, вздор, оставим это. Мне жаль себя, но я рада за вас.

Мари-Жозеф поцеловала мадам руку. Мадам улыбнулась, но глаза ее наполнились слезами. Она оглянулась на своего супруга и Лоррена.

— Как бы я хотела, чтобы он полюбил кого-нибудь достойного, — мягко сказала она.

— Кто? Лоррен? — воскликнула Мари-Жозеф, оскорбленная до глубины души.

— Помилуйте, при чем тут Лоррен! — махнула рукой мадам. — Лоррен — глупец, если не сумел оценить вас. — Она вздохнула. — Я говорила о месье. О своем супруге.

— Но мадам! Вы достойны его! Вы достойны любого!

— Милое дитя, — сказала мадам. — Милое, милое дитя. Вы столь же нежны и благородны, сколь и ваша покойная мать. Неудивительно, что король так полюбил вас.

— В самом деле, мадам? — спросила Мари-Жозеф, не ожидая ответа и не получив его.

Люсьен неспешно ехал рядом с охотничьей коляской его величества. В такой прекрасный день забывались все огорчения и заботы, подобно тому как исчезали обыкновенные в Версале сырость и зловоние, стоило повеять легкому ветерку. Зели гарцевала, грациозно выгибая серую в яблоках шею и помахивая пышным черным хвостом. Верховая езда, приятное физическое упражнение, избавила Люсьена от боли в спине. В последнее время он поневоле привык к малоподвижному образу жизни придворного и слишком редко занимался любовью. Мадемуазель Будущая (Люсьен прекрасно знал, какие прозвища получали его возлюбленные в свете) не спешила превращаться в мадемуазель Настоящую, а это было для Люсьена внове.